Появление новых слов или даже новых значений у существующих слов сообщает нам, что мир изменился, что в нем появилось что-то новое и важное. Но особенно интересно, когда слово приходит не в одиночку, а вместе с группой близких по смыслу или по области бытования слов. Тогда можно говорить о целой лексической волне, нахлынувшей на нас и на наш язык, что говорит о сложном и важном явлении, устойчивой новой тенденции в нашей с вами цивилизации. Вспомните, например, бандитскую волну 1990-х годов или довольно длительную волну интернет-сленга.
Но есть еще одна влиятельная волна XXI века, также растянувшаяся во времени. Я имею в виду лексику из психологии и психотерапии. Кто из нас не закрывал гештальт, то есть не произносил когда-нибудь эту фразу, даже не очень разбираясь, что этот самый гештальт значит? Важно, что мы понимали значение всего выражения: завершить для себя какую-то неприятную ситуацию или незаконченную историю. Произошла своего рода банализация научного термина, который перебрался в обыденный язык, значительно расширив сферу своего применения. Но это как раз был единичный случай, когда в конце XX века стало модным именно это выражение. Вот еще одно модное и изысканное выражение — когнитивный диссонанс.
Кто из нас не закрывал гештальт, то есть не произносил когда-нибудь эту фразу, даже не очень разбираясь, что этот самый гештальт значит?
А уже в XXI веке появилась целая россыпь слов, значений и выражений, связанных с психотерапией и теорией травмы: травма, границы, проекция, ресурс, обесценивание, выгорание, тревожность, осознанность, проработка, токсичный, абьюз, газлайтинг, буллинг, виктимблейминг, фэтшейминг…
Можно сказать, что они возникли в кабинетах психотерапевта, где, как правило, находились два человека: психотерапевт и его клиент, которого прежде опрометчиво называли пациентом. С помощью этих слов психотерапевт создавал разнообразные оборонительные средства и защитные рубежи вокруг пациента. Но, как и следовало ожидать, слова вырвались из кабинета и ворвались в большой мир, где разговаривают не двое, а множество людей. Эти слова использовались в психологических и псевдопсихологических статьях, да и сами клиенты вынесли их в широкое и непрофессиональное пространство. И оказалось, что слова, предназначенные для лечения и успокоения души, весьма негативны и даже агрессивны.
В приватном разговоре двоих они используются для помощи пациенту, отчасти для того, чтобы раскрыть ему глаза на поведение окружающих (в каком-то смысле препарировать их). Однако, выходя из кабинета и продолжая употреблять эти слова, он перестает быть пациентом, которого надо защищать, а порой превращается в агрессора, ведь он точно знает, что он прав, что его обесценивают и где должны быть его границы. С их помощью бывший пациент атакует окружающих, потому что смотрит на все исключительно со своей позиции. Его научили видеть злые намерения по отношению к себе, но разучили сопереживать. Ценою психического здоровья часто становится эмпатия, умение понимать чувства и мысли других.
У психологов и психотерапевтов, в отличие от обычных людей, был язык для разговора о психической травме. Одно из его важных свойств — подчеркнутая неэмоциональность, а один из главных приемов — физическая метафора. Собственно, этот прием виден и в самом слове травма. Для описания внутреннего мира человека используются такие «материальные» слова с физически ощутимым значением, как ресурс, границы, контейнер, канал, токсичный, наконец.
Конечно, я не смогу разобрать все эти слова, но попробую показать самые интересные их свойства. И тут мне поможет слово токсичный. Это одно из ключевых сегодня слов. Что это, откуда оно взялось в этом значении и почему? Сьюзен Форвард написала книгу Toxic Parents в 1989 году. Забавно, что книгу перевели на русский в 2015 году (казалось бы, вот оно) как «Вредные родители», то есть слово токсичный на время затаилось. Где же был тот механизм, который привел к языковому взрыву и популярности слова в 20-х годах этого века? В 2018 году английское toxic было признано словом года по версии Оксфордского словаря, а в русском языке сразу вспыхнуло слово токсичный в этом новом психологическом значении. Вскоре, кстати, в сленге появилось и существительное токсик.
Тут самое время вспомнить, как я сам впервые всерьез употребил это прилагательное. В декабре того же самого 2018 года, раздраженный статьей, обучающей читателей, как говорить с больными людьми, я назвал ее текстом высокой токсичности и распространил это качество на все тексты, которые объясняют людям, что они говорят неправильно, и учат, как нужно. Я пояснил это тем, что автор пытается выработать у читателя комплекс неполноценности и фактически парализует коммуникацию. Он обесценивает языковой опыт читателей, наносит им языковую травму (объявляет их некомпетентными) и делает коммуникацию дискомфортной. Фактически речь идет о нарушении личных языковых границ, то есть речевой агрессии, а агрессия токсична.
Оказалось, что слова, предназначенные для лечения и успокоения души, весьма негативны и даже агрессивны.
Я, конечно, сознательно использовал ту самую психотерапевтическую лексику, чтобы показать, как она работает против автора статьи и тех, кто использует эти слова. В общем, я получил обвинение в токсичности, что было ожидаемо, и любопытный упрек в том, что, хотя, возможно, я в целом и прав, но не должен использовать слово токсичный, поскольку оно принадлежит молодым людям, а не всяким там профессорам.
Последнее замечание чрезвычайно интересно, потому что высвечивает еще одну цель появления психотерапевтической лексики: она не для всех. Сформулировать запрет или предназначение не так-то просто. Возможно, она для посвященных, возможно, для угнетенных или дискриминируемых, но очевидно, что ее позволено использовать не всем. Так, обычно дети называют токсичными родителей, но не наоборот. То есть это, действительно, защитное слово, которое пациент выносит из кабинета психотерапевта и с его помощью защищается, а по сути, и атакует окружающих.
С обвинением в токсичности я не мог не согласиться и подумал о том, что это слово похоже на бумеранг. Если ты его произнес по отношению к другому, то должен быть готов, что оно вернется к тебе обратно. Слова-бумеранги напоминают о старой детской дразнилке: «Кто так обзывается, то сам так называется». Иначе говоря, называя кого-то токсичным, мы тут сами становимся такими. Это не единственное такое слово, и подобная проблема часто возникает в отношениях между людьми. Психотерапевт дает клиенту силу и ощущение правоты, но эти же чувства есть и у других людей. И на твои границы найдутся чужие границы, которые ты, возможно, когда-то нарушил, а на твою травму чужая травма. Как тут не вспомнить старую пословицу «В чужом глазу соломинку видеть, в своем — бревна не замечать», восходящую к словам Иисуса. Понятно, что этому не учат психотерапевты, потому что они хотят освободить своего клиента, а не закрепостить его.
И на твои границы найдутся чужие границы, которые ты, возможно, когда-то нарушил, а на твою травму чужая травма.
В сложных, например, семейных отношениях элементы манипуляции могут встречаться у обеих сторон. Можно ли использовать в этом случае такое сильное обвинение, как абьюз? И может ли абьюз быть обоюдным? Говорить об этом слове трудно, хотя и необходимо. По лингвистическим опросам видно, что люди понимают его очень по-разному, когда нет прямого насилия. И хотя оно звучит как окончательный вердикт, бывает и так, что слово — еще один способ манипуляции.
Как же быть? Отказываться от этих слов? Нет, ни в коем случае. Просто со словами надо быть осторожными, как и с отношениями. И, конечно, их надо обсуждать со своими близкими, а главное — иногда применять не только к окружающим, но и к самому себе. Или, иначе говоря, смотреть на себя чужими глазами. Я не токсичен? Нет, нет, просто показалось.
