Представим себе Флоренцию в 1500 году. На дворе, в общеевропейском зачете, рубеж Средневековья и Нового времени, известный нам по учебникам, но современникам не объявленный. В сердце Тосканы — разгар Возрождения. Город недавно пережил падение Медичи, за ним последовала странная республика во главе с феррарским проповедником Савонаролой. Он пророчил серьезные неприятности совсем скоро, доказал флорентийцам, что все их радости жизни, включая прекрасные картины и популярные книги, не соответствуют традиционным христианским ценностям, и все это «барахло», vanità, стали сжигать на кострах. Но за политическую спесь и критику Рима аскета в 1498 году отлучили от церкви, пытали, на глазах у толпы повесили на площади Синьории, труп сожгли дотла, прах выбросили в Арно со Старого моста, чтобы соратники не сделали из обугленных костей предмет нездорового культа. А на место пророка встала омолодившаяся республика.
На фоне подобных «успехов» гуманизма были и хорошие новости: в 1501 году во Флоренцию решил вернуться 25-летний Микеланджело. Мальчишкой он жил у Лоренцо Великолепного, где мог видеть выдающуюся коллекцию древностей, от камей до статуй. Там же он мог слушать речи лучших мыслителей своих дней, неоплатоников Марсилио Фичино и Пико делла Мирандолы, стихи самого Лоренцо и Анджело Полициано. Но и проповеди Савонаролы он тоже запомнил до конца своих дней. В Риме, уже неплохо поспевавшем за Флоренцией в ренессансной гонке, он снискал успех, гонорар и славу группой «Оплакивание Христа» для базилики Св. Петра, невиданную как по иконографии, так и по красоте. Словом, из талантливого мальчика в этих разъездах вырос большой скульптор.
Что для писателя чистый лист, то для скульптора — глыба мрамора. Считается, что Микеланджело обладал зрением рыси, которой приписывалась способность видеть сквозь кожу. Глядя на глыбу, он представлял себе дремлющее в ней тело, это тело его резец должен был наделить душой. Римская «Пьета» продемонстрировала городу и миру, что флорентийский юноша научился наделять косную материю жизнью. Именно в таких категориях мыслили тогда знатоки и заказчики.
Что для писателя чистый лист, то для скульптора — глыба мрамора.
Вернувшийся из папского Рима многообещающий мастер отличался еще и страстью принимать разного рода вызовы. Таким вызовом летом 1501 года стала гигантская глыба мрамора, десятилетиями лежавшая на задворках собора Санта-Мария-дель-Фьоре, испорченная Агостино ди Дуччо и Баччеллино (художническое прозвище Бартоломео ди Пьетро из Сеттиньяно) в 1460-х годах. Архитектурная комиссия, Opera del Duomo, решила поставить ее вертикально, чтобы понять, выдержит ли основание колоссальную фигуру Давида, ежели найдется желающий исправить чужой провал. Из этого обстоятельства очевидно, что неудачливые ваятели работали с лежащей глыбой, к тому же среднего качества. Желающие нашлись, Микеланджело выиграл конкурс на очень престижный заказ, а результатом можно наслаждаться во флорентийской Галерее Академии.
Э. Делакруа. «Микеланжело в своей мастерской», 1850
Вызов в этом конкретном случае состоял в том, что мастер работал не с чистого листа. Не из подготовленного подмастерьями параллелепипеда он высекал чистую форму, убирая все лишнее и косное на свое усмотрение. Ему пришлось считаться одновременно с техническими характеристиками материала, с мнениями серьезных заказчиков, которые лишь частично нам известны, с громадой купола у него над головой. И при этом — выйти в люди в городе, который он несколько лет назад бросил, закрепить свое место под солнцем Тосканы. Мы не знаем, что именно в глыбе уже было продырявлено и отсечено. Тем очевиднее чудо. Но общепризнанная чудесность получившегося у Микеланджело «Давида» мало что объясняет и не поможет диалогу. Шедеврам вообще не везет: медийная иконность заслоняет их исторический смысл не только от зрителей, но и от историков искусства.
Между тем при взгляде на статую вблизи возникает ряд вопросов. Перед нами идеализированный образ молодого воина атлетического телосложения. Однако голова явно великовата. Это легко связать с тонко рассчитанной оптической аберрацией, ведь колосс должен был стоять на 30-метровой высоте, прямо под знаменитым куполом Брунеллески, эдаким хранителем церкви и города. Этих колоссов задумали еще в начале XV века, и Донателло в 1410 году сделал в терракоте одного из них, «Иисуса Навина», тоже воина и пророка. Его поставили потом рядом с куполом, где его видел Микеланджело и знал, на что и на кого ему ориентироваться, с кем соревноваться.
Шедеврам вообще не везет: медийная иконность заслоняет их исторический смысл не только от зрителей, но и от историков искусства.
Лицо Давида напряжено, он словно изучает врага перед ударом, и это не вяжется с фигурой отдыхающего воина, подчиненной законам классического контрапоста. И почему так велика правая кисть? При взгляде с улицы голова могла выглядеть меньше, чем сегодня в музее, но рука как раз подчеркнуто велика. Может быть, мастер хотел сказать, что она и есть оружие юноши и что в ней — вся сила всемогущего Бога?
Что вообще доказывало флорентийцу 1500-х годов, что перед ним Давид, а не, скажем, Геракл или Адам, которых тоже изображали обнаженными? Микеланджело точно срисовывал в детстве Адама кисти Мазаччо в капелле Бранкаччи, потому что на маззачовских ignudi, «обнаженных», учились тогда все. А вдруг в микеланджеловском «Давиде» сознательно сохранена амбивалентность в тонком вопросе идентификации? Бронзовые «Давиды» Донателло и Верроккьо, стоящие сейчас в музее Барджелло, ближе к букве и духу Писания, где злого великана побеждает мальчик-пастух, а не «олимпийский чемпион» по метанию из пращи. Но донателловский мальчик, прекрасный эфеб, не годился для колосса и, следовательно, для того, чтобы приобрести статус оберега целого города, только что сбросившего с себя тиранию банкиров и аскетов. Выходит, что микеланджеловский «Давид» по контракту Давид, а по резцу — больше, чем Давид. Он защитник отечества.
Флорентийцы хотели «гиганта», или «эркуле», как тогда говорили, они его получили: из испорченной глыбы молодой скульптор обязался сделать шедевр. Справился. Уже во время работы Микеланджело серьезные политики решили забрать заказ у собора, а статую буквально вернуть с небес на землю и поставить на главной светской площади, перед Палаццо Веккьо. В 1503 году, в канун дня Иоанна Крестителя (патрона Флоренции), мастерскую решили открыть, чтобы все могли посмотреть на готового «Давида». Созвали совет из десятков людей масштаба Боттичелли, Франческо Филарете (первый герольд синьории), Леонардо да Винчи. Последний предлагал поставить «Давида» посередине Лоджии Ланци, под сводом, но на виду, там, где решались общественные дела. Филарете предложил заменить «Давидом» замечательную бронзовую группу «Юдифь и Олоферн», потому что убийство женщиной мужчины, некогда воспринимавшееся как прообраз победы демократии над тиранией, выглядело слишком уж революционно для только что восстановленного и шаткого политического режима. Его точка зрения возобладала: Донателло подвинули, а слева от ворот Палаццо Веккьо встал «Давид», символ республики.
Из испорченной глыбы молодой скульптор обязался сделать шедевр. Справился.
Сегодня на площади копия конца XIX века. Зато в Академии выстроили под оригинал специальную апсиду, и в ней он, как мне кажется, светится. Он стоит независимо, как того и хотелось Микеланджело. «Давид» совершенен в своей завершенности, несмотря на заложенную в нем амбивалентность образа. А чтобы подчеркнуть эту завершенность, музеографы второй половины XIX века выставили в ведущей к нему галерее шесть великих незавершенных работ скульптора для мегаломанской гробницы папы Юлия II, главной трагедии жизни Микеланджело. Эти глыбы в полтора человеческих роста находятся на разных стадиях обработки, но нигде нет следов окончательной полировки. Мы в мастерской, мы видим, как у нас на глазах чудом резца из материи высвобождаются титанической формы «пленники», i Prigioni, обычно называемые в русской традиции «рабами».
Именно здесь, в галерее, а не на площади творческий метод мастера представлен в самой полной форме, словно кинолента. Множество источников вдохновения и обстоятельств раскрывают документы. Благодаря им мы знаем, что его шедевры возникли не на пустом месте, не с чистого листа.
