Художник Ольга Чернышева — о поэтике повседневности и новой выставке

У этой выставки нет какого-то одного литературного произведения, к которому я бы возвращалась, но вместе с куратором проекта Женей Киселевой-Аффлербах мы не раз обсуждали стихотворение Мандельштама, в котором есть такие строки:

Я бы даже сказала, что эта метафора тройственна, потому что важно понятие «с листа» и как чтение чего-то спонтанно. Это имеет отношение к первому залу экспозиции, который весь построен как посвящение зрителям. А если говорить о двойственности, то здесь очень важен переход одного состояния в другое. Вот этого листа природного в лист бумажный и обратно. Есть произведения, которые тоже могли бы быть метафорой выставки. Например, гравюра Хокусая «Бухта Эдзири в провинции Сунсю», где герои потеряли бумаги из-за ветра. И только что эти бумаги были какими-то важными документами, а теперь они взмывают в небо как улетающие птицы. Люди сжались, они держатся за свои шляпы, а одна шляпа кружится в воздухе. У фотографа Джеффа Уолла есть кадр «Внезапный порыв ветра (по мотивам Хокусая)», разыгрывающий сюжет этой гравюры. Ветер превращает одно в другое. Только что ты обладал социальной значимостью и вдруг очень быстро превратился в такое великолепное ничто.

Конечно, не хватает. И есть такое ощущение, что место, занятое деревом, считается городскими властями пустым. У меня дорога в мастерскую «редеет» с каждым годом, например. Но я стараюсь не ставить себя на место живых существ, хотя у меня это довольно плохо получается, тяжело дается. Вообще, я с детства была помешана на животных, на растения как-то меньше обращала внимания, но с возрастом это стало меняться. Важно оставлять растениям право на собственную жизнь. Есть тайна, есть их какой-то собственный выбор, как осваивать обстоятельства. Есть какие-то их задачи. Доктор Залманов говорил, что человек ближе к дереву, а не к животному, считал, что только дерево и человек могут воскресать, то есть потерять какую-то силу жизни и вдруг обрести ее. Это прекрасно описано у Льва Толстого в «Войне и мире», про дуб и князя Андрея.

Могу сказать, что наблюдательность у меня просто в крови. А вот нежности я только учусь. И, в общем, даже не знаю, в каком я пока начальном классе, но мне определенно нравится эта школа.

В идеале (трудно достижимом), конечно, спокойствие должно быть внутри. А если там его нет, то ни к какому внешнему оазису не подключишься. Просто нечем будет.

Я люблю открывать книжки в самых разных местах, и особенно утром. Ты садишься недолго почитать, потом закрываешь книгу, а фраза из нее может потом целый день работать. В частности, кроме литературы я очень ценю теоретические тексты у практиков: режиссеров, писателей, художников. Естественно, это должны быть те герои, мнению которых я доверяю, зная их работы: Эйзенштейн, Тарковский, Ван Гог или Юрий Васнецов, например. Сейчас вышла книга Анатолия Васильева, и я вот так же утром ее открыла. Эта книжка — лекция для студентов о том, как строится спектакль, в частности, на этой лекции обсуждалось, что сразу надо найти финал. А потом, уже от финала, понять кульминацию. Я стала с этой точки зрения думать про новую выставку. И поменяла идею, где и как вешать эти таблички-записочки, которые встречаются по всей экспозиции, пересмотрела то, как там должен работать свет. Еще я очень люблю текст Тарковского «Запечатленное время» про кино. Там есть очень точная мысль, что если у тебя миллион метров пленки, то нужно снять жизнь одного человека, просто всю его жизнь, а потом ее превратить в полтора часа. Но снять так, чтобы непрерывность, которая все связывает, могла читаться. И когда мы монтировали выставку, я все время возвращалась к этой мысли о непрерывности, о связанности, о притяжении.

Это даже как-то до смешного доходит, потому что сейчас принято пугать природой и на чаше весов будет аллергия на пыльцу или на укусы насекомых. Или какие-нибудь птицы, которые гадят на машины, деревья, мешающие парковке, а еще — ужас-ужас — липкие древесные почки. Бесконечный ряд того, что мешает. И есть одно решение, которое общество приняло, называется оно «сепарация». Это то же самое, что происходит с надоевшими родственниками. Родители поглупевшие, дети обнаглевшие, жены постаревшие: от всего этого надо сепарироваться и желательно вообще оказаться в вакууме. Вот такая мечта, которая, конечно, самый верный путь к несчастью. Я против таких штук. Что касается природы, ее ведь совсем немного нужно, чтобы что-то почувствовать. Эти шелестящие листочки, они могут спасать. Я имею в виду шелестящие листочки бумаги, которые даже не являются по сути природой.

На этой выставке тоже не обошлось без фотографий, их довольно много. Они то как будто бы выпали из книжки, то представлены отдельно, самостоятельно, то выступают в каком-то общем хоре. Для меня в большой степени не важны медиумы. Я все делаю как-то, как я могу. Что попадается, с тем и дело имею.

Зритель заходит и видит других зрителей, нарисованных. А потом я разбрасываю записочки, они встречаются в разных неожиданных местах, имейте это в виду. Кто захочет, прочитает. Это для зрителя, который готов к диалогу. Я очень люблю тихие разговоры. Стараюсь избегать криков или каких-то деклараций. И выставка — это интимный разговор, камерный. Надо сказать, что с годами я стала больше думать про зрителя. Раньше мне нравилась метафора Мандельштама: находясь на необитаемом острове, ты бросаешь в море бутылку, в которой бумажка. И ты совершенно не знаешь, кто прочитает ее, но имеешь надежду на то, что это будет правильный получатель.

Я вообще довольно хаотичный человек, поэтому очень рада опираться на всякие расписания. Кроме того, я очень ценю утро и первую половину дня, вообще стараюсь ничем, помимо работы, это время не занимать. Потому что если надо действовать, то, конечно, все яснее выглядит утром. И более понятно, как быть и что делать. Потом становится все больше и больше сомнений. Так, чтобы я радикально меняла спланированный день, бывает редко. Скорее я порой нарушаю график, как будто бы опаздывая сама к себе. Просто подвисаю. Был такой мультик про паровозик из Ромашкова, мне кажется, это образ идеального художника, но я такой паровозик, который не любит, чтобы его ждали, поэтому всегда стараюсь не опаздывать и не подводить. Это — в идеале.

Как у всех: с будильника, с каких-то звуков на улице, потому что у нас у всех каждый новый день — это просто подаренный белый лист.