Оксана Васякина — о тех, кто сохранял память о визионерах в писательстве

В романтической традиции (а визионерство — категория романтическая) меня мало интересует сам автор, меньше того — его повседневность и, как правило, неприятный характер. Меня заботят те, кто были вокруг в течение его или ее жизни, и те, кто на протяжении собственной жизни, борясь порой c непреодолимыми обстоятельствами, сохраняли и поддерживали миф о своих визионерах. Сегодня мне вспоминаются две женщины (а такими людьми чаще всего являются женщины) — Мария Берггольц и Ольга Матюшина (Громозова). Обе пережили своих визионеров, обе жили до 90 лет.

Мария Берггольц после смерти их с Ольгой Берггольц матери буквально нянчилась с тяжело пьющей старшей сестрой. Ольге это, конечно, не нравилось. «Муська глупая и жалкая до щемящести», — писала она в дневнике. Мария после смерти сестры долгие годы билась за ее архивы (дневники в первую очередь), выпустила заключительную часть «Дневных звезд», недописанного автобиографического трехкнижия Ольги Берггольц, которое поэтесса называла своей главной книгой, готовила к публикации письма и дневники. Из сегодняшнего дня эти сами собой разумеющиеся дела могут показаться необременительными, но к концу 1950-х фигура Ольги Берггольц для функционеров стала слишком неудобной̆, а для оттепельных поэтов оказалась слишком непонятной, для всех, кроме читателей, — стыдной. Возможно, потому последние записи из тетради сестры Мария смогла опубликовать только в 2000-м.

Есть пара фотографий, сделанных с разницей в минуту: 30-летние Леля и Муся сидят в обнимку. Похоже, фотографировались в ателье. Ольга, светленькая (пошла в отца), всегда на фотографиях казалась прозрачной, но теперь выглядит бестелесной и в этой своей бестелесности тяжела: неразрешимая депрессия и зависимость делают свое дело. Маша — в мать (грустный и красивый факт: сестры по матери были Грустилины), вся каштановая, огромные карие глаза, густые темные волосы. На этих фото бестелесная Ольга Берггольц смотрит в камеру, она почти не меняет позы в отличие от Марии. На первом снимке та в профиль, она с обожанием смотрит на сестру. На втором — Мария, поднырнув под руку Ольги, обнимает ее за талию и смеется своими темнющими глазами в объектив. В этих позах выражено ее отношение не к поэту, хотя в обоих случаях Ольга сдержанна и как бы позирует, сохраняет публичность, но к возлюбленной сестре, в худом тепле которой (не в свете таланта) приходится бывать так редко.

Мария Берггольц — грустная красавица, бездарная актриса. Однажды Ольга захотела, чтобы сестра участвовала в постановке по ее пьесе, играла главную роль. Но на пробах, как ни старалась Ольга, как ни пытался рассмотреть режиссер в Марии способность и характер, выразить героиню у нее не получилось.

Ольга Матюшина (Громозова) — некрасивая, хромая и болезненная: из тюрьмы, где она сидела за революционную деятельность, вышла с туберкулезом, а в самом начале блокады осколок от снаряда практически лишил ее зрения, и ее мечта стать художницей не сбылась.

Ольга для меня сама загадка — не мать, не сестра, но жена вдовца поэтессы и художницы Елены Гуро Михаила Матюшина. Ольга берегла их с Микой, как называла его Гуро, дом на Песочной (сейчас ул. Профессора Попова), его обстановку, миф и архивные документы при жизни мужа и еще 40 лет после его смерти. Ольга Матюшина называла Гуро исключительно по имени и отчеству — Елена Генриховна. Часто в третьем лице говоря о муже, она также использовала полную форму — Михаил Васильевич, в личном общении и переписке — просто Миша. Никаких уменьшительно-ласкательных вариантов — тон ее был деловой. Она вообще, похоже, была очень деловая и собранная женщина. Своей сестре Ие, например, писала: «Говори, когда приедешь, для меня это важно практически, т.к. дача в Сагамилье (деревня Сагамилье сейчас входит в состав городского поселка Большая Ижора Ленинградской области) уже есть, и вопрос практический: сколько комнат мы берем и сколько сдадим».

© Виктория Шибаева

Елена Гуро умерла еще до всего, в 1913 году. С Ольгой Громозовой Михаил Матюшин познакомился незадолго до ее смерти. Про Ольгу он писал в дневнике: «Какой замечательный человек моя Оля. <...> Маленькая, мудрая, на редкость умная жена моя Ольга!» Матюшину, «ловкому приспособленцу», несказанно повезло: он умер в 1934 году и оставил все на практичную Ольгу.

Я отказываюсь размышлять о Марии Берггольц и Ольге Матюшиной в ключе диванного психоанализа: просто сказать, что слабая актриса и обескураженная силой искусства коммунистка, разочаровавшись в собственных талантах, направили силы на поддержание мифа о визионерах. Возможно и так, но в ревностной преданности чужой персоне есть компонент, который невозможно игнорировать, — я говорю о зависти.

Представьте себе, Матюшин привел Ольгу в дом, где каждая стена служила памяти Елены Гуро: картины, фотографии, какие-то финтифлюшки и глиняные игрушки, прядь волос, наконец! Здесь я обязана оговориться: в зависти я не вижу худого. Напротив, зависть — чувство, которое может испытывать только тот, кто трезво оценивает свои возможности, в зависти порой можно рассмотреть и скорбь.

Добавлю еще, что зависть — чувство лабильное, потому устойчивость, с которой и Мария Берггольц, и Ольга Матюшина работали для памяти о своих «подопечных», идет с ней вразрез. И я как человек, который знает зависть не понаслышке, своих вижу издалека. Потому неумолим мой интерес к Ольге Матюшиной и Марии Берггольц — они мне в своей спокойной работе неясны и даже немного страшны. Есть один маленький портрет Ольги Матюшиной, его нарисовала художница Мария Эндер, ученица Михаила Матюшина. Короткие светлые волосы аккуратно зачесаны, ничего не имеет права мешать ей сосредоточенно работать, глаза строго смотрят сквозь линзы очков перед собой, белая сорочка с широким отложным воротником и коричневый жилет.

Однажды я работала над поэмой, посвященной Елене Гуро, и мне пришлось посмотреть на портрет Матюшиной не раз. Сегодня я открыла папку с материалами, которые несколько лет назад собирала для своего текста, и заметила эту репродукцию. Я тут же вспомнила, что испытала, когда наткнулась на портрет впервые: это было чувство неприязни, вызванное ясным осознанием собственной беспомощности перед этой «громоздкой» женщиной. Теперь от этих чувств почти ничего не осталось: текст о Елене Гуро два года как опубликован, занимаюсь сейчас совершенно другими вещами, но эхо переживания еще звучит. Наверное, тогда я очень испугалась: быть беспомощной — неприятно и страшно. Но, возвратившись к копии портрета Матюшиной, я, кажется, поняла причину моей неприязни: власть у того, кому неведома зависть.