Кадр из фильма «Варенье из бабочек»
Несколько натужный сюжет «Варенья из бабочек» касается непростых отношений внутри кабардинской диаспоры в Нью-Джерси, куда автор «Тесноты» и «Дылды» перенес историю, изначально разворачивавшуюся в Нальчике. Как и в отличном фильме Андреа Арнольд «Птица» (он, по всей видимости, произвел на Балагова сильное впечатление), в «Варенье из бабочек» (Butterfly Jam) Барри Кеоган выступает в роли кидалта (от английского kid + adult) — незрелого парня, у которого самого уже подрос ребенок и приходится как-то по-новому строить свои отношения и с ним, и с окружающим миром.
Для 16-летнего спортсмена Темира важно уважать отца и испытывать по отношению к нему некий пиетет, но шеф захудалой черкесской забегаловки Азик может похвастаться только умелым приготовлением лепешек, а также варенья из бабочек, попробовать которое почему-то совсем не тянет. Когда с ним происходит некий весьма невнятно изображенный инцидент, сын вынужден изобретать параллельную реальность: то, что произошло с отцом, слишком унизительно для него и его семьи и совершенно несовместимо с той патриархальной средой, приметы которой режиссер фиксирует здесь так же убедительно, как и в первом своем фильме.
Кадр из фильма «Варенье из бабочек»
Умело созданная Балаговым на географически новом для него материале атмосфера липко антисанитарной тесноты, в которой вынуждены тереться друг о друга лишенные крыльев люди, отчасти компенсирует неувязки драматургии: непросто заставить зрителя поверить в то, что Райли Кио может махать шваброй, как заправская работница общепита, или добиться того, чтобы уроженец предместий Дублина Кеоган не вызывал отторжения в качестве выходца из города Нальчик, откуда, по утверждению его персонажа, родом даже предки Моники Беллуччи (она появляется в камео в самом финале фильма). Но еще одна утопленная в быту история взросления не взлетает, в отличие от «Птицы», хотя в ней присутствует настоящий пеликан: единственное существо в фильме, вызывающее неподдельное сочувствие и интерес. В «крутом артхаусе» такие существа обычно появляются только ради жестокого их убийства — и прекрасно, что пеликану повезло гораздо больше, чем бабочкам.
Еще одна утопленная в быту история взросления не взлетает.
Начался конкурс, вероятно, с самого скучного фильма программы — после этого двухчасового анабиоза не страшен даже Рюсукэ Хамагути продолжительностью 3 часа 16 минут. Первый показанный в конкурсе фильм — тоже японский (всего их тут сразу три), «Записки из Наги» (Nagi Notes) Кодзи Фукады. Это тот японский фильм, когда на экране не происходит вообще ничего, когда герои размеренно разговаривают ни о чем даже под проливным дождем — никуда не торопясь, в отличие от зрителя; когда первое обращающее на себя внимание событие происходит примерно через полтора часа после начала действа. Если, конечно, не считать короткого эпизода, в котором русский поселенец упомянутого в названии местечка вдруг принимается играть на балалайке (как оно и положено всякому русскому).
Кадр из фильма «Записки из Наги»
Если вкратце, то фильм посвящен фиксации трудноуловимых моментов ускользающей красоты, печалей и радостей, любви и дружбы (одна японская дама, работающая в коровнике, занимается на досуге вырезанием скульптур из деревянных пней, приехавшая из Токио родственница ей позирует, попутно они вовлечены в устройство личных дел друзей и соседей) — но история кино и литературы знает довольно много примеров того, как подобные эпизоды жизни фиксировались куда менее занудным образом.
Конкурс продолжился французской вещью под программным названием «Жизнь женщины» (La vie d'une femme) Шарлин Буржуа-Так. Так можно было бы назвать, в сущности, каждое второе произведение, демонстрируемое на фестивале. В данном случае мы знакомимся с жизнью немолодой женщины-хирурга (как всегда, хорошая Леа Дрюкер) — коллеги и муж называют ее робокопом, но ее убедительно продемонстрированные профессиональные достоинства не отменяют и возможности для эротического самопознания, в которое героиня окунается с головой — с ведома, но без участия мужа, само собой.
Кадр из фильма «Жизнь женщины»
Фильм как будто бы расставляет галочки в графах анкеты: женская независимость, профессиональная реализация, боди-позитивность, антиэйджизм, Альцгеймер (у мамы), рак (у пациентов), ну и так далее, по списку. Щепотка оригинальности не помешала бы, но, впрочем, зачем портить такой букет?
Фильм как будто бы расставляет галочки в графах анкеты: женская независимость, профессиональная реализация, антиэйджизм...
«Жизнью женщины» можно было бы назвать и показанную в «Неделе критики» испанскую феминистскую драму «Вива» (Viva) Айны Клотет. Постановщица выступает в роли женщины, пережившей рак груди, — до конца фильма она не хочет знать, все ли у нее окей со второй грудью. Преодоленная близость смерти внушает ей неостановимое желание чувствовать себя живой (собственно, отсюда название), отчего женщина вступает в страстную эротическую связь с парнем в два раза младше себя, ненадолго забыв о преданном партнере, который был с ней все время ее болезни и долгие годы до этого.
Кадр из фильма «Вива»
Фильм может стать терапевтическим средством для современных прошедших через многое эмансипированных дам, которым будет утешительно и приятно смотреть на то, как двое киногеничных мужчин соревнуются за обладание телом, несущим на себе хирургические следы болезни. Нельзя сказать, что героиня фильма просто использует этих мужчин в свое удовольствие, она даже честно пытается отвечать им той же монетой, но увы: в одной из ключевых «эротических» сцен фильма ее в буквальном смысле выташнивает на многолетнего и во всех смыслах положительного партнера. Умиротворение приходит лишь когда, порвав с обоими, героиня наконец остается одна, подставив солнцу обнаженную грудь, что не очень полезно при ее заболевании.
