«Сперва ковид, потом международные конфликты, теперь еще Трампом придавило, — говорит Марко, специалист по продажам стеклодувной фабрики на острове Мурано. — За последние десять лет изменились не какие-то отдельные аспекты жизни, а сама реальность». Мы сидим в офисе, заставленном стеклянными скульптурами, — даже на кофейном столике, за которым мы расположились, громоздятся три увесистых вздыбленных коня, в сторону которых я стараюсь не дышать: стоимость каждого составляет где-то €10 тыс.
Марко — уроженец Мурано, он обожает свой остров, хотя островитянином себя не считает. Мурано для него — такая же часть Венеции, как, скажем, район Санта-Кроче. Это мнение можно оспорить, у Марко даже акцент не чисто венецианский, а особый, чуть смягченный̆ (если бы внешне венецианский акцент можно было уподобить, например, морскому коньку, то у муранского оказалось бы больше сходства с медузой). Да и островом Мурано можно назвать с натяжкой̆: строго говоря, это архипелаг из семи маленьких островков.
Однако Венеция, будучи местом изначально умышленным (основана от отчаяния, заселена по расчету), и мышление предполагает иное: для местных Венеция — это лагуна; лагуна — это Венеция. Что и делает Мурано невычитаемой венецианской единицей. Когда меня просят показать Венецию кому-то, кто мало с ней знаком, начинать я всегда стараюсь именно с островов. То есть чуть издалека.
Фактически знакомиться с Венецией хочет все меньше и меньше людей, при том что цифры будто бы говорят об обратном: по сравнению с 2018–2019 годами поток так называемых однодневных туристов, по данным венецианского муниципалитета, увеличился в 2022–2023 году приблизительно в полтора раза.
«У меня такое ощущение, — говорит Джованни, водитель водного такси, — что в 2018 и 2023 годах город посещали разные биологические виды. Спрос вырос, давление на инфраструктуру повысилось, но культурный и просто какой-то качественный уровень приезжающих даже не упал, а обрушился. Никому ничего не надо, все хотят сделать селфи на фоне собора Сан-Марко, потом снова разбрестись по норам и рилсы смотреть».
Никому ничего не надо, все хотят сделать селфи на фоне собора Сан-Марко, потом снова разбрестись по норам и рилсы смотреть.
Взгляд несколько пессимистический, но в целом верный. Здесь надо сказать о том, что отличает венецианцев от жителей многих и многих культурных столиц. Сколько раз мы слышали от ньюйоркцев, что Нью-Йорк уже не тот, от парижан — что из города ушел дух былого Парижа, от петербуржцев — что рыбий жир фонарей нынче недостаточно рыбий. Так вот для венецианцев Венеция — всегда все та же. А вот турист уже не тот. С этим все сложнее спорить. Например, посещаемость Галереи Академии, одного из лучших художественных музеев Европы, в процентном соотношении упала настолько же, насколько по сравнению с доковидными временами выросла общая посещаемость города (около 23%, по данным муниципальных отчетов).
Новый туристический бум — и спад интереса собственно к городу: вот, пожалуй, главный современный венецианский парадокс.
Здесь, впрочем, надо оговориться: парадокс существовал задолго как до постигших в последние годы Венецию и весь мир испытаний, так и до первого настоящего туристического бума, случившегося в 1950-е. «Гуща толпы, валящей через мост по Страда Нова, Strada Nova, Новой улице, к центру, поистине устрашающа, — пишет в своем венецианском magnum opus искусствовед Аркадий Ипполитов (Аркадий Ипполитов. «Только Венеция. Образы Италии XXI») — Когда в ней находишься, то это ощущаешь не так остро. Издалека же становится ясно, какая все же Венеция стерва: играя роль изысканной чаровницы, она, столь вроде как штучная, умеет бедного туриста совсем мозгов лишить и втолкнуть в Панургово стадо, прямо как Цирцея какая-нибудь. Турист в стаде болтается, страдая, как цирцеины жертвы, и, если он обладает хоть какой-то претензией на самостоятельное мнение, Венецию клянет почем зря».
Этот самый венецианский туризм в его как нынешнем, так и, собственно, исконном состоянии, придумал — вольно или невольно, теперь это уже не так важно, — Наполеон Бонапарт, человек, положивший конец Венецианской республике и задумавшиий на ее обломках самый грандиозный в мире аттракцион.
Это ему принадлежит идея перенести собор и кафедру венецианского патриарха в базилику Сан-Марко, до того бывшую храмом известным, но, вообще говоря, приходским. Это по его фантазии и капризу напротив вновь назначенного собора, между зданиями Прокураций, встроили третье здание, превратившее площадь Святого Марка в завершенный архитектурный ансамбль. Передача нынешнего здания Галереи академии изящных искусств Венеции — его рук дело. Идея перенести городское кладбище на остров Сан-Микеле тоже принадлежит ему. Пару десятилетий спустя именно этот Остров Мертвых станет главным венецианским впечатлением Чарльза Диккенса, о чем он напишет в своем знаменитом очерке для газеты «Дей̆ли Ньюс».
Издалека же становится ясно, какая все же Венеция стерва.
Мы сегодняшние видим город таким, каким его в свое время не только увидел, но и вообразил великий й завоеватель, один из известнейших в истории самодуров, пылкий мечтатель и эстет.
Это к слову о том, насколько может быть страшен Трамп городу, пережившему Бонапарта. И о том, насколько в действительности влияют на Венецию — да, тяжелые, да, подчас страшные, но неминуемо преходящие («конец им виден скорый») — испытания.
«Если что и представляет угрозу, — говорит Маддалена, агроном с острова Сант-Эразмо, — так это две поведенческие крайности, в которые мы, венецианцы, нередко впадаем: либо излишняя расположенность, показные и, по сути своей, фальшивые открытость и радушие, либо лицо, ты меня извини, кошачьей жопкой, брезгливый взгляд поверх голов, раздраженное циканье языком и цоканье каблуками. Ни первая, ни вторая позиция ничему хорошему не способствуют. Можно сколько угодно костерить туристов за дурные манеры и общую низкую образованность, но подобное поведение горожан — пример плохо замаскированных невежества и духовной тупости. Это все от незнания, непонимания, как себя вести».
Примером схожего незнания и/или непонимания многим горожанам видится инициатива властей ввести входную̆ плату в город на пике сезона. В 2024 году так называемый тикет стоил €5, в 2025-м — уже €10.
«К чему приводит это введение платы за вход? — размышляет Лука, владелец остерии. — Очевидно, к пополнению бюджета, да, тут не поспоришь. К снижению потока туристов? Ох, не уверен. И уж точно это приводит к тому, например, что меня за лето дважды останавливали туристы и на полном серьезе спрашивали, во сколько закрывается Венеция. То есть мера, призванная вроде как избежать превращения Венеции в город-музей, город-бутик, барахолку, называй как угодно, приводит ровно к обратному: к ощущению «за вас заплачено», исходящему от незнакомых, да просто чужих мне людей».
Меняется турист, меняется (неизбежно и зачастую вынужденно) венецианец — такой будто бы напрашивается вывод. Но и он применительно к горожанам ошибочен.
Мера, призванная вроде как избежать превращения Венеции в город-музей, город-бутик, барахолку, приводит ровно к обратному.
Несмотря на значительный отток местных жителей, ставший особенно заметным в последние годы, но на самом деле длящийся куда дольше; несмотря на опасность полного затопления, по-прежнему скорее гипотетическую, и разрушения тех или иных участков города (здесь все серьезнее: в Венеции, согласно региональным отчетам о состоянии жилищного фонда, несколько тысяч оставленных квартир — на первых этажах: в городе есть жилье, которое легче бросить, чем ремонтировать после каждого активного прилива); несмотря на ущерб, который принесли большие наводнения, дважды случавшиеся за последние полвека; несмотря ни на что, город в своей сердцевине остается тем же, что был всегда — до Трампа и Безоса (свадьба которого, вопреки новостному шуму по всему миру, фактически ни на что не повлияла, не изменила городскую жизнь даже на час), до Наполеона, до Беллини и Тициана, до Кодуччи и Палладио, до святого Франциска, до поселенцев, бежавших от Аттилы.
Иллюстрацией подобной глубинной неизменности при внешней переменчивости может стать остров Торчелло. В период расцвета его население составляло около 20 тыс. человек. По переписи 2023 года число местных жителей̆ не превышало 12. То есть население острова сократилось плюс-минус в 1600 раз, что делает его одним из самых заброшенных мест не только в Венеции, но и во всей Европе.
«Нарисуй конец света в натуральную величину», — говорит художнику, главному герою хемингуэевского романа «Острова в океане», его пьянчужка-сосед. Когда оказываешься на Торчелло и видишь в бывшем соборе тысячелетнюю мозаику во всю стену, изображающую картину Страшного суда, а напротив — массивную Одигитрию, жену, облеченную в солнце, — эта цитата неминуемо приходит на ум.
Честно говоря, у меня есть подозрение, что, придумывая свою шутку про конец света в натуральную величину, Хемингуэй ровно эти мозаики держал в голове — потому что во второй половине 40-х годов ХХ века на протяжении нескольких месяцев видел их каждый день. Здесь, на Торчелло, Хемингуэй писал другой свой роман, «За рекой, в тени деревьев», который критики считают одним из самых слабых, а он сам считал одним из лучших, если не лучшим вообще.
Можно по-разному относиться к Хемингуэю, можно не любить его лучший худший роман, можно, в конце концов, не интересоваться мозаиками и изобразительным искусством в целом. Но, попадая сюда, даже самый последний скептик и самый первый зевака свои отношения с Венецией в целом и с Хемингуэем в частности перезагружает.
Вот двухэтажная гостиница, где он жил, и она по-прежнему работает. Вот мозаики, подарившие ему, возможно, один из самых смешных диалогов в его библиографии. Вот утки, на которых он любил охотиться и которые его пережили. Вот илистый, речной запах, который совершенно точно остался тем же с тех пор, как он его вдыхал.
И если мы дышим одним воздухом, смотрим на одну и ту же мозаику из разных эпох и, наблюдая очередной конец света в натуральную величину, продолжаем смеяться его шутке, не есть ли это доказательство отсутствия если не смерти, то времени; если же времени нет, то и смерти бояться не стоит, потому что ей не то что некогда — некуда наступать.
Мне кажется, лучшей зримой метафоры если не бессмертия, то венецианского постоянства, чем остров Торчелло, не найти. Вечность может быть пустынной, заиленной, скучной. Но это созидательная захватывающая скука.
