Герои Алексей Герман-младший: «Было два главных претендента — Ургант и Марич»
Герои Алексей Герман-младший: «Было два главных претендента — Ургант и Марич»
Герои
Алексей Герман-младший: «Было два главных претендента — Ургант и Марич»
© Георгий Кардава
После премьеры на Берлинском кинофестивале в прокат вышел фильм Алексея Германа-младшего «Довлатов». «РБК Стиль» расспросил режиссера, кто мог бы сыграть писателя, о приметах времени, эмиграции и неизвестном Бродском.

Вы говорили, что впервые прочитали Довлатова «поздно, лет в 26-27». Как так вышло? Помните ли вы, каких авторов любили в детстве и юности?

Мне недавно одна очень известная журналистка сказала: «Ты должен казаться умнее, чем ты есть». В юности, помимо обязательного набора интеллигентного юноши типа Сэлинджера, я был в основном сконцентрирован на писателях-фантастах. В моей жизни они играли несколько большую роль, чем, скажем так, писатели других жанров.

А вы помните первое впечатление о Довлатове, когда впервые столкнулись с его текстами?

Хорошие тексты, мне понравились. Я довольно быстро его прочел. Не могу сказать, что хохотал в голос, но подумал: как это просто, лаконично и точно — может, действительно кино снять. И забыл об этом, занимался другими делами.

При этом ваши родные были знакомы с Довлатовыми лично: вы как-то сказали, что «бабушка пускала семью Довлатова жить на дачу в Сосново».

Я про это не знал, пока с потрясением не услышал от семейства самих Довлатовых.

А что вообще думали о Довлатове ваши близкие? Они обсуждали его книги?

Ну, как-то обсуждали. Папа [режиссер Алексей Герман. — Прим. ред.] что-то рассказывал про Довлатова как про знакомую ему достопримечательность. Он был частью мифологии папиной юности. Папа вообще превращал свою жизнь в некую «Одиссею», и одним из ее не главных, но героев был Довлатов, с которым они дружили в молодости. Не то чтобы дружили — приятельствовали, знали друг друга.

© Георгий Кардава

Вы помните, когда именно решили заняться фильмом о Довлатове и что вас побудило к нему приступить?

Я всегда довольно быстро решаю и довольно быстро вскакиваю. Где-то в 2014 году я подумал, что надо начать разработку, прочитал в Интернете пьесы драматурга [Юлии] Тупикиной, нашел адрес на ее сайте и предложил встретиться. Мы начали думать, что делать с этим материалом.

События «Довлатова» разворачиваются между 1 и 7 ноября 1971 года. При этом в биографии писателя были как будто более выразительные и драматичные отрезки: служба в исправительной колонии в Коми, жизнь в Эстонии, эмиграция. Почему выбрали именно этот период?

По сумме причин. Первая — Бродский еще в городе. Вторая — Довлатов еще не уехал в Прибалтику. Третья — они уже начинают что-то соображать, потому что одно дело, когда человеку 25, а другое, когда за 30 — все-таки умнеет, образуется какой-то багаж. Четвертая — у Довлатова уже есть дочка, одна жена, другая — в общем, какая-то сложная жизнь. Пятая — в Америке снимать дорого, да и не очень хотелось. И самое главное — я примерно помню Питер начала 1980-х. Он не очень отличался от Питера начала 1970-х — по цвету, по ощущению. Это была долгая-долгая эпоха: строились новые здания, менялась мода, но основа города оставалась более-менее неизменной.

О Довлатове написано много противоречивых биографий и мемуаров. Готовясь к фильму, вы опирались на чьи-то конкретные воспоминания?

Я очень внимательно ознакомился со всеми опубликованными мемуарами — у меня до сих пор где-то есть выписки. Что-то мне больше дало, что-то — меньше. Я не довлатовед. Прежде всего я искал какие-то внутренние ощущения. Пытался от этих воспоминаний в какой-то степени оттолкнуться, пытался представить себе что-то другое. Вообще, мемуары о Довлатове часто не дают представления о герое. Это про Бродского понятно: котики, ссылка и так далее. Да и то, мало кто знает, что из той деревни, где он был в ссылке [Норенское, Архангельская область. — Прим. ред.], Бродский привозил в город людей. Есть его неопубликованные юмористические рассказы, о которых никто не знает. У меня лежат сканы рукописей.

Я не довлатовед. Прежде всего я искал какие-то внутренние ощущения.


А где вы их нашли?

Нашли, неважно. Я не могу их показывать.

И Бродский что, никогда не пытался их опубликовать?

Нет. Есть еще некоторые переводы, о которых никто не знает. А про Довлатова написано куда меньше, потому что никто не понимает, как он стал таким замечательным писателем. Так что мемуары были где-то очень полезны, а где-то — не очень, поэтому мы решили пойти своим путем.

Семья Довлатова, как известно, довольно ревностно охраняет его имя и репутацию: в свое время они запретили публикацию переписки с Игорем Ефимовым и отказались давать фотографии писателя в книгу Валерия Попова для серии «ЖЗЛ». Вы поладили с ними? Не пытались ли они что-то изменить, сделать купюры?

Не пытались. Мы договорились, что они мне доверяют, и никаких проблем не было. У нас хорошие, дружеские, семейные отношения. Моя жена очень дружит с Катей [дочь Сергея Довлатова. — Прим. ред.]. Нехитрый секрет, который в таких случаях позволяет избегать конфликтов, — поступать по-людски и уважительно относиться к родственникам. Быть искренними.

1970-е — особенно в сравнении с 1960-ми — называют «застойными», но персонажей «Довлатова» не заподозрить в апатии. Бродский пишет стихи, Давид рисует картины, да и Довлатов перечитывает Стейнбека и носит рукописи в редакции. Что вы думаете о том времени, изучив некоторые его культурные иконы?

Для меня 60-е всегда были чисто московским мифом: Политехнический музей, Хуциев, поэты, американская выставка в Сокольниках. И образ, который сейчас подхватывает кино про ту эпоху, казался мне выдуманным, обманчиво ярко-конфетным. Хотя, может, все так оно и было. Ленинград, в свою очередь, был городом спертым, напуганным, начальственным и куда более бедным и угрюмым. Страшные 70-е тут стали продолжением 60-х, когда громили Бродского.

Одна из главных тем фильма — эмиграция как выход и освобождение как возможность наконец полностью реализоваться. Возникало ли у вас когда-нибудь желание уехать?

Не согласен. Мне кажется, одна из тем «Довлатова» — эмиграция как возможность спасения с возможностью реализации. И сомнения в том, что там ты сможешь остаться собой — об этом в фильме говорит Бродский. Поскольку я все-таки вырос в семье своих родителей, тема эмиграции поднималась всегда, особенно в самые неприятные для папы периоды, когда запретили фильм «Мой друг Иван Лапшин». Папе предлагали работать в Голливуде, но он не поехал. Я тоже не хочу никуда уезжать и считаю, что потеря почвы — это нехорошо. Есть, конечно, пример Набокова, но те же Довлатов и Бродский, может, именно поэтому и умерли так рано, не знаю. Другое дело, если бы Довлатов не уехал, не было бы Довлатова, но все равно это довольно страшная, в общем, вещь. Вопрос в том, какой выбор будет предлагать нам жизнь. Сейчас все боятся, чтобы не начались посадки. Я не хочу уезжать, но я не знаю, что будет завтра. И когда я смотрю на некоторые действия начальства, на трагедию с Кириллом Серебренниковым, я понимаю, что мы в какой-то степени можем повторить историю.

© Георгий Кардава

В фильме тщательно воссоздан быт эпохи. Что далось труднее всего — утварь, интерьеры, уличные эпизоды?

— Правильно жениться. Моя жена, Лена Окопная, — художник-постановщик и художник по костюмам. Учитывая, что все декорации построены почти с нуля и каждый герой детально придуман и одет, заслуга по воссозданию этой ультрареалистичной, художественно и колористически собранной вселенной — на ней.

— Как вы нашли артиста на главную роль? Каких кандидатов рассматривали и почему остановились на Милане Мариче?

— Наши ассистенты, в том числе Володя Голов [Владимир Голов, кастинг-директор. — Прим. ред.], начали прицельно и тщательно искать в Европе, Израиле, Америке, Армении и Грузии, потому что мы довольно быстро поняли, что в России ничего не найдем. Мы ведь, в принципе, знаем всех более-менее способных русских актеров в районе тридцати — это не очень великий выбор, прямо скажем, не Голливуд. Были очень хорошие пробы у одного из самых известных актеров в нашей стране, но он немного не подходил. Выдающиеся пробы были у Вани Урганта. У некоторых известных актеров были чудовищные пробы, они настаивали, чтобы я их взял, и я никак не мог от них избавиться.

А потом мы посмотрели всех сербских актеров нужного возраста, выбрали некоторый пул, наша подруга сделала с ними видео, и мы начали вызывать их на пробы. Один сломал ногу и не смог приехать, а другой, Милан, смог. И долгое время было два главных претендента — Ургант и Милан. Но мы подумали, что Милан все-таки больше актер чисто драматически и у него не такой график. Остановились на нем.

А он по-русски совсем не говорит?

Вообще. Мы его поселили здесь на пять месяцев — кормили, поили, сала давали, чтобы отъедался. Он как-то учил русский, читал книжки, ходил по городу, пил, знакомился с девушками. Через четыре-пять месяцев мы начали снимать.

Марича переозвучил Александр Хошабаев. Как это происходило?

Долго, несколько месяцев. Милан говорил на условном русском, поэтому мы долго пытались сделать его максимально синхронным, искали голос, тембр, чтобы они не отлипали от Милана и не были похожи на дикторскую речь. Мы человек триста попробовали на озвучание, и в итоге подошел только Хошабаев — другие не ложились.

Среди продюсеров фильма — Константин Эрнст. Каково его участие в проекте?

Он действительно очень помог. Например, посоветовал Артура Бесчастных [исполнитель роли Иосифа Бродского. — Прим. ред.] — иначе бы мы его не нашли.

Выглядит так, будто он этими документальными и игровыми фильмами выстраивает своеобразную литературную вселенную — с Бродским, Сашей Соколовым и теперь вот Довлатовым.

Потому что ему это важно. Он очень тонкий, образованный человек, с которым, на мой взгляд, не всегда заслуженно воюет часть демократов. У человека такие вот убеждения. Он вполне искренне делает то, что делает. Мне кажется, он в это верит, образование и литература для него — не пустые слова.

Премьера картины состоялась на Берлинском кинофестивале. Насколько Довлатова можно считать интернациональным явлением? Понятен ли он иностранцам?

Он ограниченно понятен иностранцам, потому что они довольно плохо понимают контекст нашей жизни, очень плохо знают нашу историю и вообще мыслят в отношении России довольно грубо, прямолинейно и невежественно. Для них 60-70-е годы — это черная дыра между Сталиным и Горбачевым. Солженицына знают, может, два человека из ста. Они не понимают, что такое Союз писателей и что значит, когда человек не может опубликоваться. В их сознании это не вмещается. Так что кто-то что-то поймет, кто-то — нет.

Я не хочу уезжать, но я не знаю, что будет завтра.

В России фильм идет в прокате ограниченное время — с 1 по 4 марта. Почему?

Это эксперимент. Изначально существует определенное неверие, что фильм о писателе будет кому-то интересен и на нем можно будет собрать деньги, потому что те, кому это нужно, сидят в Интернете и смотрят пиратские сайты. Поэтому, с одной стороны, это попытка обойти пиратскую историю, а с другой — мобилизация зрителя. Мы не знаем, насколько она будет успешна. Меня все время это преследует. Когда вышел «Garpastum», все говорили — кому нужен скучный фильм про футбол. Десятком копий мы собрали $ 140 тысяч — по тем временам огромные деньги. Если бы вышли сотней копий, собрали бы, условно, процентов на 60—70 больше.

Довлатова любят миллионы читателей. Как вы считаете, причина такого прочного посмертного культа — в афористичности отдельных пассажей, ироничном тоне, широко говоря, смешном, или в России улавливают и глубоко трагическую ноту в его творчестве?

Во-первых, его ценят за уважительное отношение к собеседнику. Он не проповедник, и он не поучает. Это такая беседа под саперави или под коньяк, доверительный, немножко застольный, немножко дружеский, немножко дачный — товарищеский, словом, разговор. И это разговор на одном уровне, что важно, причем иногда Довлатов даже чуть ниже, чем читатель. В сочетании с американской лаконичностью, которую он развивал, с точностью высказывания, с такой сонетной формой, когда последняя строчка вдруг меняет содержание всего рассказа, эта позиция сделала из Довлатова уникального для России писателя.

У вас есть любимая книга Довлатова?

Я его воспринимаю целиком. Сейчас меня стремительно и необратимо пытаются втащить в довлатоведение, и я надеюсь, что к марту я из этого состояния выйду, потому что не могу больше говорить про Довлатова. Пора уже поскорее заняться другим фильмом.