AES+F. Allegoria Sacra, специальный проект 5-й Уральской индустриальной биеннале современного искусства, 2019 год
Думая о визионерстве, сразу хочется откинуть все красивые и героические истории и подумать об оборотной стороне этого качества. На второй кураторской школе Nemoskva одна из участниц рассказывала историю про лобстера из мотивационной речи директора сети культурных центров TEH (Trans Europe Halles) о том, как любому красивому лобстеру во время смены панциря приходится какое-то время побыть жалким и голым, но осознавшим, что старый панцирь уже безнадежно мал. Так примерно я думаю о визионерстве — как о пространстве слабости и уязвимости, но при этом максимальной чувствительности к тому, что разлито в воздухе, и о способности, запомнив это и уже обретя снова панцирь, донести до большого количества людей.
Я думаю о визионерстве как о пространстве слабости и уязвимости, но при этом максимальной чувствительности к тому, что разлито в воздухе...
Во время немецкой стажировки в 2006 году я познакомилась с Карин Потт — художницей и директором галереи Haus am Lützowplatz. Именно ее взгляд на культурный процесс — то, что она увидела смысл не просто в работе с топовыми художниками, а прежде всего с их студентами, и то, что она сделала преемственность главной идеей своей 20-летней деятельности, — стал для меня невероятно вдохновляющим. Так в круг художников галереи вошли Марина Абрамович и Улай, Ребекка Хорн, Тони Крэгг и еще ряд авторов, прежде всего женщин, чье творчество в начале пути оставалось недооцененным: Мария Лассниг, Эльвира Бах или Луиз Буржуа.
Я усматриваю визионерство в таких людях и решениях. Это научило меня всегда думать, как сделать то, что представляется важным, но пока не стало признанным, заметным и ценным. Огромное количество инициатив в искусстве, опередивших свое время, сегодня являются предметом изучения и анализа.
Больше всего в своей профессиональной жизни в контексте визионерства я думала об устойчивости биеннальных проектов — что делает их видимыми на карте мира, зачем создавать новую биеннале, если таких проектов уже порядка 300. Традиционно считается, что город появляется на этой условной карте, если в нем есть такое большое международное событие. В это верил Иосиф Бакштейн, который всеми правдами и неправдами защищал идею о Московской биеннале современного искусства и интеграции России в мировой контекст. Так рассуждала и я, когда думала, что нужно, чтобы Екатеринбург умели выговаривать на всех языках благодаря появлению Уральской индустриальной биеннале современного искусства. Так во многом и случилось: оба проекта выполнили функцию ледоколов, и каждый из них в своем контексте стал важнейшей вехой для своего десятилетия.
«Шепот света», Чжэн Юньхань, проект иллюминации для здания гостиницы «Исеть», проект 3-й Уральской индустриальной биеннале, 2015 год
Если говорить об Урале, самый устойчивый эффект дал, наверное, первый этап: заводы, на которых мы проводили выставки, стали различимыми для жителей города, и знание о них пришло именно через художественную оптику. Индустриальность на протяжении 15 лет была постоянной темой для рефлексии художников и кураторов из самых разных стран. Также сформировалось целое поколение профессионалов, которые за эти годы выросли и теперь активно работают и вне Урала, оставаясь пассионариями. Биеннальная рутина дает важный навык переизобретения себя каждые два года и возможность отменить все те правила, которые были важны в предыдущем цикле. Я не знаю ни одного устойчивого формата в мире, который позволял бы такой эксперимент с базовыми настройками организации.
И тут возникают вопросы: где заканчивается визионерство и начинается институциональная инерция? Потому что любой успешный проект, каким бы радикальным он ни был в момент своего появления, неизбежно начинает воспроизводить сам себя. Он обрастает ожиданиями, привычками и, главное, аудиторией, которая начинает приходить за определенным опытом. И тогда задача меняется: недостаточно просто почувствовать новое, нужно еще и не попасть в заложники успеха и его геометрической прогрессии. Например, нам пришлось радикально поменять стратегию от пятой к шестой биеннале, когда в игру вмешался ковид и стало понятно, что рост аудитории не может быть больше целевым результатом. Так новая биеннале получилась перформативной и проблематизирующей эту гонку за зрителем как самоцель.
Любой успешный проект, каким бы радикальным он ни был в момент своего появления, неизбежно начинает воспроизводить сам себя.
В целом в культурной индустрии пересмотр практики — часто самый продуктивный и интересный момент. И если эта прерогатива есть у биеннале, то музеи с их горизонтом планирования — гораздо менее гибкие организмы и гораздо более сложные экосистемы. Любые нововведения в программе, например, Дома культуры «ГЭС-2» — это горизонт больше года, и мы принимаем это условие, хотя и очень хочется немедленных действий. Тем больше «впередсмотрящести» требуется от всей творческой команды, а также умения удерживать напряжение между тем, что уже существует, и тем, что еще только намечается.
Дом культуры «ГЭС-2»
Если вернуться к российскому контексту, то можно вспомнить, как многие инициативы, которые сегодня воспринимаются как важные этапы развития сцены, в момент своего появления вызывали скепсис или даже сопротивление. Это касается и независимых институций, и образовательных проектов, и попыток работать с региональными контекстами вне столичных центров. В этом смысле сейчас сложно переоценить роль филиалов Государственного центра современного искусства, потому что с середины 1990-х они создавали институциональную опору для художественных сцен, которые всегда держались на энтузиастах и их круге. Создавали насыщенность и постоянную событийную повестку, развивали диалог о современном искусстве. В этом смысле визионерство тесно связано с риском — не только профессиональным, но и личным, потому что речь идет о выборе в пользу неопределенности, когда нет ни устойчивых моделей, ни гарантированной поддержки.
Визионерство тесно связано с риском — не только профессиональным, но и личным, потому что речь идет о выборе в пользу неопределенности.
В конечном счете вопрос о визионерстве — это вопрос о том, как появляется новое в современном искусстве и какие условия делают это возможным. И, вероятно, ответ на этот вопрос кроется не в фигурах отдельных людей, а в тех экосистемах, которые позволяют этим людям существовать, ошибаться, менять направление и, самое главное, не быть мгновенно оцененными по стандартам уже сложившегося порядка. Потому что любое настоящее визионерство — это всегда временная потеря опоры, тот самый момент «без панциря», который невозможно институционализировать, но без которого не происходит ни одного подлинного изменения.
Материал написан в рамках партнерства VOYAH и «РБК Визионеры»
Философия проекта «Визионеры» созвучна ценностям VOYAH. Премиальные гибриды и электромобили бренда задумывались как символ стремительного движения вперед, опережающего технологии.
VOYAH стал одним из первых премиальных брендов автомобилей на новых источниках энергии, который в 2022 году официально вышел на российский рынок, создал дилерскую сеть и поддержку клиентов по всей стране.
Лидер продаж российского рынка гибридов VOYAH (по данным аналитического агентства «Автостат» в 2026 году) уже третий год поддерживает «РБК Визионеры» — библиотеку людей и идей, которые меняют мир.
Автомобили бренда выбирают искатели и новаторы — люди, которые не останавливаются на достигнутом, потому что знают: впереди будущее с амбициозными целями и необъятными возможностями.
Подробнее о моделях можно узнать на сайте.
Реклама, АО «ДФ Трейдинг», erid: 2SDnjbwGiZG
