Стиль
Герои Надежда Павлова: «Оперным артистам часто не хватает драматического мастерства»
Стиль
Герои Надежда Павлова: «Оперным артистам часто не хватает драматического мастерства»
Герои
Надежда Павлова: «Оперным артистам часто не хватает драматического мастерства»
Надежда Павлова
© Георгий Кардава
Мы встретились с сопрано Надеждой Павловой, чтобы поговорить о том, как фестивали помогают выйти за рамки, есть ли место рутине в жизни оперной артистки и чему учит работа с Теодором Курентзисом, Ромео Кастеллуччи и Кириллом Серебренниковым.

Мы встречаемся с Надеждой Павловой в Москве, где она — солистка Пермского театра оперы и балета — частая гостья. К спектаклю Кирилла Серебренникова «Барокко», в котором Надежда выходит на сцену «Гоголь-центра», недавно прибавился «Садко» Дмитрия Чернякова в Большом театре. Поводов для беседы с Надеждой много. Это и ее знакомство с «Гоголь-центром», и работа с режиссерами-новаторами и, наконец, предстоящие репетиции моцартовского «Дон Жуана» с Ромео Кастеллуччи и Теодором Курентзисом — на юбилейном сотом Зальцбургском фестивале Павлова исполнит партию донны Анны (в конце ноября она как раз выступала в Москве на вечере, устроенном Российским обществом друзей Зальцбургского фестиваля в честь объявления его юбилейной программы). Наш разговор, однако, начинается с обсуждения сценических костюмов и любви к черному цвету. Виной тому, по словам Надежды, не кто иной, как Теодор Курентзис. «Наверное, вы замечали, что он одевается довольно неординарно и очень любит черный. Мы всегда разговариваем о том, как будем выглядеть на выступлении, посылаем друг другу фотографии вариантов, советуемся, в общем. Иногда я себе позволяю какие-то цвета, но в основном теперь это тоже черный», — смеется она.

Сейчас костюмы вообще будто бы стали лаконичнее?

Я тоже заметила, что это, скорее, общая тенденция: уйти от всех этих рюшек, к которым мы привыкли, от перьев. Мы же все равно эволюционируем, и это касается всего: звука, интерпретации и даже костюмов. Я считаю, что это очень хорошо. Потому что все то наследие, которое у нас есть, мы, конечно, ценим и помним, но, когда у нас есть свобода выбора, можем уже представить свое собственное видение как художники.

Что касается лаконичности, я по себе замечаю, что люблю все лаконичное и в жизни: в интерьере, в самом стиле жизни, может быть, даже в еде, ну и, естественно, в одежде это тоже проявляется. Знаете, у меня была такая замечательная история, которую я запомнила и которой следую. Однажды, когда я выступала с оркестром, со мной как солистка пела маленькая девочка. Ей было шесть лет. Мы сидели вместе в гримерной комнате. Я красилась, а она очень внимательно и долго на меня смотрела, а потом спросила: «А что ты делаешь?» Я говорю: «Я гримируюсь». Она: «А зачем?» Я объясняю: «Чтобы быть красивой». А она мне: «А ты пой хорошо и будешь красивой». Это мне сказал ребенок шести лет, и я запомнила на всю жизнь и всегда вспоминаю ее слова в минуты сомнений. Внутренняя красота действительно очень важна.

И вроде ведь ничего особенного она мне не сказала, но дети умеют выразить важные мысли очень естественно — так, что ты прислушиваешься. Я и за сыном своим наблюдала тоже, он такие вещи иногда говорит. Последнее, что меня поразило, он спросил: «А ведь королева до сих пор есть? Ты знаешь, мам, вот правильно же раньше было, когда короли и королевы женились навсегда. А сейчас что? Поженились, разошлись. Вот я хочу как у короля и королевы». (Смеется.)

К слову о детстве. Вы помните свои первые соприкосновения с миром музыки и искусства?

В детстве я занималась в театральной студии, и эту студию вели студенты колледжа культуры и искусств во Владимире. Они учились на актерском факультете, поэтому ставили дипломный спектакль. И мы, дети, поскольку были свои, могли зайти за кулисы или в гримерку. Это была фантастика, я ходила на все спектакли, не пропустила ни одного, мне просто было за счастье сидеть с ними или бродить за кулисами. Я сейчас прекрасно понимаю поклонников, которые просто хотят побыть в этой атмосфере, дождаться после концерта например. А еще часто бывает так, что сначала они поклонники, а потом становятся волонтерами на фестивалях. Я сама была такой же. Эта закулисная пыль, которую ты вдохнул, — и все, ты заражен. В общем-то, со мной именно это и произошло, просто потом трансформировалось в профессиональную деятельность.

А вы не устаете от внимания? Не бывает такого, что вышли уставшая после спектакля или концерта и нужно снова общаться, улыбаться, автографы раздавать?

Поклонники много делают для моей карьеры, и я очень им благодарна. Я всегда стараюсь по возможности ответить, когда мне что-то пишут. Это очень важно — тоже отдать свое внимание. Бывает иногда после большого блока спектаклей такое, что хочется закрыться, как будто в ракушку свою спрятаться, чтобы восстановиться немножко. Но ведь от самого человека зависит, насколько он ставит какие-то барьеры. Я надеюсь, что у меня этого нет, я бы этого не хотела, потому что, знаете, можно так высоко взлететь и так сильно упасть. Поэтому надо оставаться человеком в любой ситуации. Вообще, меня родители воспитали такими поговорками: «Не плюй в колодец, из которого ты, возможно, будешь пить». Я стараюсь не забывать людей, которые для меня что-то сделали, педагогов например. И никогда плохо не говорю о предыдущем месте работы. Там всегда остаются люди, которые тебя любят. И это то же самое, как твоя родина, ты можешь уехать в другой город, другую страну, но все для тебя началось именно на родине. Я иногда не понимаю мигрантов, которые, живя за рубежом, начинают как-то не очень хорошо отзываться о родной стране.

Давайте поговорим о Зальцбургском фестивале и «Дон Жуане».

Я помню, что это был какой-то праздник дома у Теодора. И он мне тогда все объявил. Ну, вообще, он любит преподносить сюрпризы, скажем так. (Смеется.) Чтобы все было очень красиво, чтобы произвело впечатление.

И новость о том, что вы будете исполнять партию донны Анны на юбилейном Зальцбургском фестивале, произвела впечатление?

Я до конца еще ничего не поняла, если честно. Наверное, когда я окажусь в работе, там до меня по-настоящему дойдет. Конечно, это радость и гордость. А еще дикая ответственность. Масса чувств, очень положительных, но пока до конца этого осознания нет.

А само место, Зальцбург, добавляет для вас каких-то контекстов?

Мне кажется, уже само слово «фестиваль» подразумевает, что мы должны выйти за какие-то рамки, показать больше того, что можем. Такие начинания происходят именно на фестивалях: открываются новые имена, даже, может, новые жанры. И Зальцбург в этом смысле первый из первых. Да и сами фигуры режиссера и дирижера тоже говорят о том, что точно будет интересно. Когда мы работали с Ромео в Перми над «Жанной на костре», то были просто в шоке. Мы стояли, пели и видели, что происходит на сцене, потому что все вокальные партии были расставлены сзади. Я действительно чувствовала себя Святой Маргаритой, к которой обращалась Жанна, потому что это был невероятно мощный посыл. Вот сейчас вспоминаю, и снова мурашки. А Теодор всегда добивается того, чтобы все было идеально. Это чистый перфекционизм: проработать каждый — даже самый маленький — нюанс. Вот, допустим, у тебя в партии сейчас идет диалог с флейтой. И он объясняет, что ты должна прозвучать как флейта. Находит новые оттенки и открывает их нам. Никто их не видит, а он видит. Наверное, поэтому он и есть Теодор Курентзис.

А как изменилась жизнь театра после перемен? После того, как Теодор Курентзис и musicAeterna уехали в Петербург?

Вот знаете, бывает туманная погода, когда прямо чувствуешь, что этот туман стоит в воздухе. У меня сейчас такое ощущение, когда прихожу в театр. Время неопределенности. Не знаю, что будет дальше, но Теодор будет продолжать руководить Дягилевским фестивалем — и это значит, что все хорошо. Может быть, надо дать театру время оправиться. Мы, по крайней мере, для этого будем стараться все делать.

Режиссером «Дон Жуана» выступает Ромео Кастеллуччи. Вы много работали с режиссерами-реформаторами. С Робертом Уилсоном над «Травиатой», к примеру. После таких проектов вы узнаете для себя что-то новое с точки зрения режиссерского метода и актерского мастерства?

После работы с Бобом Уилсоном я поняла, что намного важнее всю драматическую составляющую роли выразить голосом и глазами. Раньше — да это и сейчас во мне есть — я делала слишком много каких-то лишних ненужных телодвижений. Они часто мешали. В случае работы над «Травиатой» не было возможности ни двигаться, ни размахивать руками. Эта скованность помогла в полной мере показать все мои чувства, все, что я хотела выразить, именно голосом. И у меня оставалось еще одно средство выражения — глаза. Вот тут, конечно, я многому научилась. Но оперным артистам действительно часто не хватает актерского, чисто драматического мастерства. Мне лично вжиться в образ очень помогают грим и декорации.

Получается, во время концертных исполнений — когда нет грима и декораций — вам сложнее в него вживаться?

Намного сложнее. В случае концертного исполнения я больше волнуюсь, чем когда предстоит спектакль. Вам даже мои гримеры скажут, что перед спектаклем я начинаю говорить по-другому, по-другому себя вести. Даже день у меня начинается в этой роли, скажем так. Своего рода маска, защита, какой-то костюм. А здесь — то, что ты есть. И тут уже ты стоишь как оголенный нерв. Поэтому все твои чувства, все твои эмоции зритель видит. Вот недавно совсем я выступала — и атмосфера была очень дружественная, а меня вот так вот просто колошматило. А бывает, что очень ответственный концерт, но ты не нервничаешь, выходишь спокойно и уверенно. Я не могу это объяснить — как и почему это происходит, но выступление на выступление не приходится. Но положительная реакция зала, если волнуешься, конечно, сразу помогает.

Вы ее, эту реакцию, энергию зала сразу чувствуете, когда выходите на сцену? Я имею в виду, еще до момента аплодисментов.

Да, это сразу чувствуется — энергетика в воздухе. У нас есть такое понятие даже — тяжелый зал. Расшифровывать не нужно, я думаю. (Смеется.)

Когда зал тяжелый, вы это принимаете как факт или стремитесь изменить ситуацию?

Не знаю, как у других, но у меня просыпается азарт, что мне надо эту тяжесть перебороть: «Я вас заинтересую, завлеку, загипнотизирую». То есть такой уже спортивный интерес включается.

В одном из интервью вы говорили, что очень любите ходить в театр, смотреть спектакли.

То, что я сейчас скажу, ужасно, но драматический театр я люблю больше, чем оперу. (Смеется.) Чисто для своей жизни, для себя — отдохнуть и вдохновиться.

Вы недавно обзавелись премьерой — как раз в драматическом театре, в спектакле Кирилла Серебренникова «Барокко» в «Гоголь-центре». Это театр и режиссер, которые правила пишут сами. Вы замечали разницу подходов по сравнению с работой над оперными постановками?

На сцене надо быть проще, вот что я поняла. Это один из важных моментов, о которых Кирилл часто говорил. Я наблюдала за тем, как ребята работают, как они говорят, как они преподносят свои образы, и видела во всем легкость. Там же есть не только молодые, там есть и зрелые артисты, корифеи, так сказать. А у меня хоть небольшой, но все-таки есть текст, и я советовалась: как мне говорить, какая интонация должна быть. Сейчас все очень хорошо — Кирилл есть, он с нами на репетициях, а когда выпускали спектакль, его ведь не было, и было тяжело. Вообще, глядя на них, я поняла, что надо быть сумасшедшей. Это очень хорошее качество для артиста. Вот как Теодор, как артисты «Гоголь-центра» — такой нужно быть.

Я всегда стараюсь по возможности ответить, когда мне что-то пишут. Это очень важно — тоже отдать свое внимание.

А если рассматривать этот опыт с человеческой точки зрения? Вы приходите в театр, где пока никого не знаете. Было волнительно?

В «Гоголь-центре» я увидела семью, встретила команду, которая меня настолько сердечно приняла, что я сначала не поверила даже. Я повторюсь, это правда семья, где все друг о друге заботятся — и ты эту атмосферу чувствуешь, впитываешь. Бывало такое, что репетиции шли с утра до вечера — всем было интересно, останавливаться не хотелось. В опере такого не бывает, поскольку есть свои законы. Все очень четко, прописано регламентами. Оркестр не задержится дольше запланированного. Ну и еще для оперы, конечно, характерно то, что артисты приезжают из разных стран, собираются вместе, репетируют месяц или два. И бывают очень душевные кастинги, опять же, как семья. А бывают очень профессиональные, но холодные. И, конечно, когда случается совпадение между артистами, когда всем хочется проводить друг с другом время — это очень радостно. Вот недавно, когда я участвовала в концертном исполнении трилогии Моцарта (это были Люцерн, Вена и Бремен), команда собралась такая, ну не знаю, как будто мы не музыканты, а дети в лагере или каком-то молодежном санатории. Мы встречались на завтраке и больше не расставались. Я с такой теплотой это вспоминаю, до сих пор наполнена эмоциями — как мы хохотали, все время шутили и работа так легко давалась. Я часто думаю о том, что в опере есть что-то такое сродни спорту. У нас есть какие-то трюки, допустим, верхние ноты, колоратура, все вот это. И когда тебя коллеги стоят и поддерживают: «Сейчас ты должна порвать зал», ты понимаешь, что иначе-то и нельзя — выходишь и рвешь.

Вы часто говорите, что важно, чтобы театральные впечатления не отпускали и не давали людям вернуться в обыденность как можно дольше. Есть ли место обыденности в жизни оперной артистки?

Я даже больше скажу, это и в работе случается. Ты начинаешь чувствовать рутину и вдруг понимаешь, что петь не хочется, испытываешь внутренний кризис, теряешь вдохновение. У меня так было. И как раз в тот момент возник «Гоголь-центр». Я тогда вообще не понимала, что это будет за спектакль, но очень захотела поучаствовать, переключиться. Интуиция очень правильно мне подсказала, что нужно сразу соглашаться. И для меня эта постановка стала настоящей отдушиной. Бывает, конечно, и бытовая обыденность тоже. Но для меня быт — это отдых. Я провожу время с ребенком, учу уроки, занимаюсь простыми домашними делами. Да и вообще забываю иногда, кто я и чем занимаюсь, так что, когда звонит телефон по работе, у меня такое ощущение, что это звонок из космоса или какое-то вторжение НЛО. (Смеется.)