Дима Устинов
За последние десять лет композитор, музыкант и продюсер Дима Устинов прожил несколько жизней: успел уехать из мегаполиса в глушь, променяв успешную карьеру диджея и электронного продюсера на медиативность и неспешность подмосковного Зарайска, обосноваться в Европе, сменив не один адрес и в конце концов заземлившись в Берлине, записать несколько фортепианных альбомов без академического бэкграунда, научиться общаться с птицами и превратить свои концерты в пространство коллективной сонастройки. Его музыка балансирует между электроникой и акустикой, между статикой и движением, между камерной интимностью и идеей поля для общего переживания момента.
Примерно десять лет назад вы фактически ушли в лес. Вы на тот момент были успешным диджеем и продюсером в Москве, но решили радикально поменять образ жизни и мышления. Это был осознанный шаг?
Да, это был добровольный уход. Не бегство, а именно решение вынуть себя из сильного потока, который представляет собой любой мегаполис. Москва — очень мощный город. И дело даже не в суете, а в плотности смыслов. Там постоянно что-то происходит: встречи, предложения, идеи, конкуренция, сравнения. И когда ты внутри, тебе кажется, что это и есть ты.
Но когда я уехал и прожил вне этого поля достаточно долго, я стал замечать эффект намагничивания. Он проявляется не резко, а постепенно. Находясь в городе, ты не чувствуешь, как меняются твои цели, а они меняются. Ты начинаешь хотеть того, что в твоей среде считается желанным. И это нормально — мы социальные существа. Просто я хотел понять, а что остается, если этот шум убрать. Что есть я.
И что осталось?
Во-первых, тишина. Во-вторых, довольно много мыслей, которые раньше не успевали оформиться. Я понял, что многое во мне и в том, что я делал, было не моим импульсом, а реакцией на среду. Я раньше считал, что достаточно устойчив, что могу «проработать» влияние города на себя. Но оказалось, что сила его поля больше, чем мои усилия по компенсации.
И когда это давление ослабло, стали проступать какие-то максимально простые вещи: что мне нравится, как я хочу жить, в каком ритме существовать. В городе ты быстрее. Даже чисто физически: речь быстрее, шаг быстрее, решения быстрее. И если ты хочешь быть в синхронизации с городом — ты вынужден ускоряться.
Многое во мне и в том, что я делал, было не моим импульсом, а реакцией на среду.
Вы не скучаете по этой скорости?
Иногда — да. В мегаполисе легко получить энергию. Она буквально витает в воздухе. Это как подключиться к розетке. Но в тот момент мне было важнее услышать себя. А для этого нужно было выйти из потока.
Есть еще один психологический момент. В городе часто включается такой механизм, я называю его «побег от страшного за сладким»: ты постоянно либо гонишься за чем-то приятным, либо убегаешь от дискомфорта. Пространство вне мегаполиса, на мой взгляд, чуть честнее. В нем сложнее постоянно отвлекаться на что-то.
Ваш предыдущий альбом 9 Pieces for Augmented Piano (2023) выражал как раз некий итог этого замедления. А выходящий сейчас Music for a Really Long Walk, насколько я понимаю, — рефлексия жизни в новом для вас городе. Чувствуется ли эта разница между Москвой и Берлином в различиях в их звучании?
Чувствуется, но не в лоб. В какой-то момент для меня стало важным понятие ритма, только не музыкального, а жизненного. Когда я уехал из Москвы, то понял, насколько мне не хватает нетехногенного ритма. Ритма, который не связан с машинами, расписаниями, дедлайнами. Электронная музыка ведь исторически выросла из индустриализации. В этом нет ничего плохого, но это определенная эстетика: четкость, повторяемость, механичность.
Моя первая пластинка после этого добровольного ухода в лес была почти полным обнулением. Минимум движения, максимум пространства. Потом началась интеграция. Потому что я не отрицаю город — я просто не хочу быть полностью им или через него определен. Сейчас моя музыка стала более подвижной. Раньше я искал баланс в статике, в паузе, в тишине. Новый альбом — про баланс в движении. Потому что моя жизнь стала более мобильной. Я много перемещаюсь, меняю пространства, инструменты, аудитории. Но задача остается прежней — найти центр, точку равновесия. Просто теперь он заключается не в неподвижности, а в способности самому оставаться устойчивым внутри этого движения.
Обложка альбома Music for a Really Long Walk Димы Устинова
В Берлине вы много времени проводите на природе, что обусловлено самой географией города. Как это повлияло на Music for a Really Long Walk?
Да. У меня начался, если можно так сказать, птичий период. И это не образ, а реальность. Я много времени провожу в парках, в лесу, у воды. И начал слушать птиц. Не в смысле анализировать, а буквально слышать.
В альбоме есть полевые записи. Но для меня важнее не сам записанный звук, а ощущение диалога. На свои прогулки я брал с собой маленькие инструменты, играл — и иногда птицы отвечали. Возникала импровизация. И в какой-то момент ты понимаешь, что это не ты играешь «для природы», а вы вместе настраиваетесь. Это сильно изменило мое отношение к музыке. Потому что стало очевидно, что звук строится не только вокруг человека. Во многом он про среду и пространство.
При этом новый альбом в значительной степени фортепианный. Но у вас, вы любите это подчеркивать, нет композиторского образования. Это освобождает или, наоборот, ограничивает?
Скорее освобождает. У меня есть база в виде музыкальной школы, я знаю ноты. Но я ими не пользуюсь в процессе создания музыки. Я не мыслю теорией. Для кого-то это прозвучит как недостаток, но для меня это способ остаться в живом контакте с музыкой. При этом когда я снова сел за пианино уже во взрослом возрасте, руки что-то помнили. И я понял, что мне прежде всего важен физический контакт с инструментом. Электронная музыка позволяет строить миры, это огромная свобода. Но иногда хочется ощущения молоточка, струны, дерева — буквально сопротивления материала.
Музыка стала для меня практикой настройки. Есть медитация, есть другие способы выравнивания своего состояния. Но игра на инструменте действует сильнее всего. По крайней мере, для меня это так. А когда это происходит в присутствии других людей, эффект умножается.
Для Music for a Really Long Walk вы записали самые разные инструменты. Это был такой продуманный ход или воля случая?
Отчасти это и правда был случай, а отчасти такое решение продиктовала среда. Дело в том, что Германия дала миру не только сонм композиторов, но и огромное количество инженеров. До Первой мировой войны в стране было около тысячи фортепианных мануфактур. Это невероятная цифра.
Переехав в Берлин, я был поражен тем, что в обычных квартирах тут можно встретить очень хорошие инструменты. В других городах такого либо нет, либо они в плохом состоянии. В Петербурге, например, много старых фортепиано, но они часто не настроены и просто доживают свой век. В Берлине же я часто переезжал из квартиры в квартиру, и примерно в каждой третьей оказывался достойный инструмент. Я приходил со своей переносной студией, ставил запись, играл. Многое записывал кусками — на концертах и репетициях. Это был не процесс, а постепенное собирание материала.
Музыка стала для меня практикой настройки. Есть медитация, есть другие способы выравнивания своего состояния.
Вы говорите об инструментах почти как о живых существах.
Потому что так и есть. Пианино или рояль — это не нейтральный объект. Это партнер. С характером, с историей, иногда с травмами. Интересно, что со временем мне стали больше нравиться пианино, а не рояли. Я даже снял как-то квартиру с роялем, думая, что это идеальный вариант. И понял, что в маленьком пространстве рояль избыточен. Он слишком громкий, звук не помещается в комнату. А моя музыка часто рассчитана на очень интимное слушание — в наушниках и личном, каком-то сокровенном пространстве. Пианино в этом смысле мне ближе. Хотя однажды я играл на большом концертном инструменте Steinway & Sons, и он звучал невероятно интимно. Это было открытие: гигантский рояль может быть очень тихим, если с ним установить правильные отношения.
А инструмент может подсказать, что играть?
Да, причем возникает ощущение, что он напрямую, влияет на музыку. Появляется третий слой: существую не только я и ноты, а я, инструмент и пространство между нами. И чем больше времени проводишь с конкретным инструментом, тем глубже эта связь и интереснее ваш диалог.
Вы много говорите о живом процессе, взаимодействии с инструментом и публикой на концерте, репетиции. Тогда что для вас альбом?
Фотография. Причем не парадный портрет, а скорее снимок в моменте. Не существует идеальной, окончательной версии произведения. То, что записано три года назад, я сейчас играю иначе. Мои произведения имеют открытую форму. Есть арка, есть направление, но нет жесткого текста, который каждый раз нужно воспроизвести. Иногда на концерте половина материала — импровизация. Иногда меньше. Все зависит от пространства и людей.
И смысл тут не в том, чтобы удивить кого-то новизной, а в том, чтобы возник резонанс. Если бы я выходил с заученным текстом и просто его воспроизводил, не получалось бы контакта. Музыка для меня — это создание коллективного поля сонастройки. И для этого нужно быть открытым. Конечно, это немного страшно. Потому что в этот момент ты уязвим. Особенно когда это сольный концерт, люди купили билеты, у них есть какие-то ожидания. Но именно в этой уязвимости и рождается шанс на настоящий резонанс.
Вы часто используете слова «гармония», «равновесие», «баланс». Что вы вкладываете в эти понятия?
Я называю это процессом ресакрализации музыки. Возвращением ей функции достижения гармонии — как личной, так и коллективной. Сегодня музыка часто воспринимается нами как продукт: трек, альбом, клип. Но исторически она была инструментом настройки — племени, общины, группы людей. Я занимаюсь коллективным музицированием, играю для людей, которые не обязательно музыканты. И вижу, как звук меняет социальную динамику.
Мне важнее создать пространство, в котором может возникнуть состояние сонастройки, чем выпустить еще один релиз. Альбом — это повод. А концерт — возможность. Но главное, чтобы в этом процессе человек мог почувствовать что-то целостное.
Вам не кажется, что это немножко утопия?
Возможно. Но я вижу, что это работает. И меня сейчас больше всего занимает, как сделать это понятнее, доступнее и при этом не упростить музыку до банальности. Как кристаллизовать весь мой опыт в проекты, которые помогут большему количеству людей испытать этот резонанс. Музыка может быть не только развлечением и не только искусством. Она может быть способом исцеления, индивидуального и даже коллективного. И, мне кажется, сейчас это особенно важно.
