Сцена из спектакля «Тихий Дон» в Театре Наций
Четырехчасовой «Тихий Дон» — образец дорогого русскоязычного фэнтези, крепко сидящего на нескольких стульях одновременно. Тут есть народность — артисты, истово бросившиеся в постшолоховскую стихию, говорят на южнорусском и мощно переживают диапазон страстей от эроса до братоубийственного танатоса. Есть визуал — скульптурно выстроенное действие происходит на авансцене, засыпанной серым пеплом, позади которой — огромный экран с плывущими над Доном облаками, то безмятежными, то устрашающими (сценография Анастасии Юдиной и Синь Гэ, видео — Александр Плахин).
В пластическом рисунке спектакля, сочиненном хореографом Владимиром Варнавой, динамика чередуется с «живыми картинами»: в течение действия персонажи саги о казачестве несколько раз замирают, чтобы через мгновение снова сорваться в бурное течение жизни. В музыкальном коде спектакля — переиначенный фольклор, шумовые ландшафты, пальба из огнестрельного оружия и лирический напев «Красные маки» на мотив песни Марлен Дитрих в финале.
Артисты, истово бросившиеся в постшолоховскую стихию, говорят на южнорусском и мощно переживают диапазон страстей от эроса до братоубийственного танатоса.
Эстетически вся эта конструкция напоминает одновременно об эффектных образцах советского театра вроде спектаклей Николая Охлопкова по Фадееву и о деревенской прозе Федора Абрамова в режиссуре Льва Додина. Первый в конце 1940-х умел сочинять вместе с художниками яркие метафоры вроде кумачового знамени, превращающегося на сцене в кровь, любовь и войну. Второй заново открыл красоту северорусской речи и жесткую правду жизни советских крестьян уже в середине 1980-х.
Сцена из спектакля «Тихий Дон» в Театре Наций
Сцена из спектакля «Тихий Дон» в Театре Наций
Сцена из спектакля «Тихий Дон» в Театре Наций
Сцена из спектакля «Тихий Дон» в Театре Наций
Сцена из спектакля «Тихий Дон» в Театре Наций
Мурат Абулкатинов и Моу Сэнь — неизвестно, кто больше в курсе кровавой истории России: ученик Женовача, то есть психолог-реалист, или китайский экс-новатор, в бэкграунде которого имеется независимый Garage Theatre (1993). В эту монументальную, технологически мощную, но не новую эстетику они вписали историю апокалипсиса, который, начавшись с насилия, не может закончиться ничем, кроме эскалации этого насилия и неизбежного распада.
Экспрессионистская проза советского нобелевского лауреата Шолохова дает все шансы для того, чтобы сделать по ней витальный и трагический спектакль. В якобы тихой реке Дон таятся силы такой мощи, что сам воздух дрожит от напряжения. Охват времени от Первой мировой до Гражданской показан через историю семьи Мелеховых, где мужчины, родившиеся от плененной дедом турчанки, живут свою жизнь со всей страшной и красивой удалью упоенной собой силы.
Шолохов, с его пантеистическим зрением, одинаково смачно описывает природу, секс, насилие. Читать это можно либо как поэму либо как пародию. «Над Доном на дыбах ходил туман и, пластаясь по откосу меловой горы, сползал в яры серой безголовой гадюкой. <...> За чертой, не всходя, томилось солнце». «Рывком кинул ее Григорий на руки — так кидает волк к себе на хребтину зарезанную овцу, — путаясь в полах распахнутого зипуна, задыхаясь, пошел». «Аксинья, залитая кровью, ветром неслась к плетню… У плетня Степан настиг ее. Черная рука его ястребом упала ей на голову. Промеж сжатых пальцев набились волосы. Рванул и повалил на землю, в золу».
Сцена из спектакля «Тихий Дон» в Театре Наций
Сцена из спектакля «Тихий Дон» в Театре Наций
Сцена из спектакля «Тихий Дон» в Театре Наций
Сцена из спектакля «Тихий Дон» в Театре Наций
Сцена из спектакля «Тихий Дон» в Театре Наций
Мы имеем дело с маньеристским советским блокбастером, внутрь которого вшита кровавая реальность времени — и сама проблематика романа, показывающего месиво истории, в котором перемалываются жизни свободных, живущих своим укладом людей из станицы, вынуждает театр говорить о главном, о сегодняшнем. Но стиль не оторвешь от содержания: вот и спектаклю Театра Наций передалась экзотическая красивость, которую можно принять за высокий стиль, но она все же им не является.
Спектаклю Театра Наций передалась экзотическая красивость, которую можно принять за высокий стиль, но она все же им не является.
Актерски это сыграно с оттяжкой и словно в наслаждении от бьющей изнутри энергии, от красоты всех этих сорочек и просвечивающих сквозь них млеющих тел. Ярослав Медведев, замечательный чернявый красавец Гришка, его страшный и смешной отец (воронежец Камиль Тукаев), прекрасная гордячка Аксинья (Екатерина Воронина, Марина Лебедева), чудесная развратница Даша Мелехова (Анастасия Волынская, Алена Митрошина), трогательный белобрысый убийца Мишка Кошевой (Иван Капорин, Сергей Кирпиченок) — тут каждый как на ладони, хоть порой все сплетаются в массовых хороводах и плясках, тоже красивых и страшных одновременно.
Сцена из спектакля «Тихий Дон» в Театре Наций
Сцена из спектакля «Тихий Дон» в Театре Наций
Сцена из спектакля «Тихий Дон» в Театре Наций
Сцена из спектакля «Тихий Дон» в Театре Наций
Сцена из спектакля «Тихий Дон» в Театре Наций
Авторы «Тихого Дона», наверное, и сами понимают: никаких станичных красот более нет, во всяком случае, к ним нельзя отнестись так, как Шолохов в 1928 году. Но откуда-то из глубокого нутра сегодняшних художников, как на дрожжах, всплывают и обретают плоть пышные формы монументального экстатического искусства. По сцене мечется окровавленная голая девушка — жертва революции 1917 года, а тебя настигает чувство, что, хоть спектакль и поставлен точно по тексту, это скорее эффектное фэнтези про самозабвенное пьяное насилие, разворачивающееся на берегу большой мутной реки. История же, во всей ее конкретике и сложности, так и остается неотрефлексированной. Сильный жест, сделанный в эстетике блокбастера, обнуляет абсолютно неработающий, хотя, может, и актуальный, вывод о необходимости гуманизма.
