Почему Дэмиен Херст не сводится к провокации и где его увидеть в Москве

Читать в полной версии

До 5 июня в Еврейском музее и центре толерантности можно увидеть работу «Из огромной любви к детям» одного из самых известных художников современности, Дэмиена Херста. Это произведение 2008 года, хранящееся в частной коллекции, соединяет два характерных для Херста мотива — динамику спин-живописи и бабочек, словно опустившихся на вращающуюся поверхность полотна.

Техника спин-живописи, которую художник придумал больше 30 лет назад, основана на механическом вращении основы: краска растекается по поверхности, образуя концентрические вихревые узоры. Такой способ создания картины почти исключает прямое вмешательство автора и рождает ощущение непрерывного движения.

На эту гипнотическую, почти медитативную поверхность Херст помещает бабочек — мотив, усиливающий ощущение хрупкости и мимолетности жизни. Закрученная композиция, напоминающая циферблат часов, складывается из случайных цветовых потоков, создавая образ времени, застывшего в движении.

Работы Херста, как, впрочем, и другого художника, невозможно понять без контекста времени в целом и его собственной философии и взглядов на искусство. Об этом мы попросили рассказать основателя галереи pop/off/art Сергея Попова.

Роман «Карта и территория» одного из моих любимых писателей Мишеля Уэльбека о вымышленном художнике Джеде Мартене на первой же странице содержит предельно яркое и точное описание Дэмиена Херста: «Уловить суть Херста не так уж и трудно: его можно изобразить брутальным циником, типа "загреб бабла, насрать на всех", либо этаким художником-бунтарем (опять же, при деньгах), разрабатывающим в своем творчестве тревожную тему смерти; кроме того, в его багрово-красном, тяжелом лице было что-то донельзя английское, как у среднестатистического фаната "Арсенала"». Речь идет о картине, на которой два известнейших мировых художника — Дэмиен Херст и Джефф Кунс, британец и американец, делят арт-рынок. В 2010 году, когда вышел роман, их соперничество было более актуально и зримо, чем в наши дни, когда на арене искусства серьезные роли играют не только творцы и их продюсеры, но и нечеловеческие агенты, от коронавируса до искусственного интеллекта.

Лично мне Херст интересен давно, с первого появления в поле моего зрения. На своей, британской и вскоре международной орбите он стал звездой гораздо раньше. Сейчас ему 60, а известность он начал зарабатывать почти 40 лет назад, будучи молодым художником. Сегодня он официально богатейший художник Великобритании, с состоянием порядка $400 млн. И это ставит его в число богатейших людей страны, показывая, что на территории искусства можно добиться не только славы, но и настоящего богатства.

Сколько я помню, имя Херста всегда сопровождалось скандалом большей или меньшей степени интенсивности. О наиболее громких в артистической среде судачили все. Как будто без скандала Херст не так интересен, а его искусство не так соблазнительно. Однажды мне даже довелось поучаствовать в символическом суде над одной из его работ — радикальные московские художники решили в такой форме выяснить, является ли она произведением искусства. Я выступал свидетелем со стороны обвиняемого и уверен, что мои показания помогли ему выиграть суд.

Скандал — обратная сторона общественного внимания. Мифологии Херста не было бы без активного присутствия в медиа, восторгов и злорадства критики, но главное, без ошеломительного эффекта паблисити. Если вы слышали хоть что-то о современном искусстве, вы слышали про акулу в формальдегиде. Если чуть больше, то вы в курсе и про череп в бриллиантах. Профанные разговоры об искусстве нередко начинаются с перечисления этого предметного набора и праведного возмущения им. Знаменитая книга об арт-рынке Дональда Томсона называется «Как продать за $12 млн чучело акулы».

Вот только это не чучело акулы и не череп. Это произведения искусства, в которых предметом демонстрации является смерть живого существа, и именно это придает им такую остроту. Об этом свидетельствуют развернутые названия работ — Херст любит давать такие: «Физическая невозможность смерти в сознании живущего», «Из любви к Богу» (последнее может быть переведено иначе). Это не те метафоры, которые привычны в контексте культуры: Херст говорит о смерти непосредственно, открыто, возмущенно. И в то же время холодно, отстраненно, равнодушно. Его образный язык совпадает с проблематикой биолога-эволюциониста — в этом смысле Херст возмущает обывателя так же, как британский ученый и популяризатор науки Ричард Докинз, автобусы с цитатами которого долго не давали покоя лондонцам.

Другой существенный аспект для понимания искусства Херста — роль предмета. Иная, новая его репрезентация — фундамент всего послевоенного современного искусства. Особенно остро поставил вопрос о предмете — и тем самым о границах искусства — минимализм. Именно его безупречные и герметичные структуры революционизировали язык искусства незадолго до Херста. Зависшие в пространстве витрины баскетбольные мячи Кунса, полированные ящики Дональда Джадда — прямые предтечи объектов Херста. С Кунсом его роднит также то, что они непрерывно ищут новые языки изобразительности и стараются нарабатывать капитал в привычных видах искусства — живописи, скульптуре и печатных техниках.

Херст в своих ранних работах прощупывал границы скульптуры и смело делал ее буквальной границей жизни и смерти, как в объекте «Тысяча лет» (1990), содержавшем настоящую мертвую коровью голову, рождавшихся в ней мух и электрическую мухоловку, которая их убивала. Скандала наделало и сопоставление работы с триптихом великого Фрэнсиса Бэкона в галерее Gagosian. Но к тому времени Херст и сам стал музейной фигурой. Он — номинант и лауреат Премии Тёрнера, участник Венецианской биеннале. Его выставки почитают за честь получить многие музеи мира (в нашей стране его работы в 2003 году представлял Русский музей). Его важные произведения хранятся в крупнейших коллекциях, от Метрополитена до Стеделийка.

В последнем объект с разрезанной тушей в формальдегиде находится в свободном доступе в лобби наряду с работами Джакометти и Мура, и любой человек с улицы может его лицезреть, не посещая экспозицию музея. И это важно, потому что в таком случае очевидно, какая это выразительная скульптура: толстые стекла витрины неожиданно преломляют перспективу с любой точки зрения — зритель видит не чучело животного, как в зоологическом музее, но визуально сложный объект искусства.

Музейному статусу Херста предшествовали многие годы попыток и свершений, в том числе коллективных. Молодежная выставка Freeze (1988), организованная Херстом, имела мгновенный успех, обеспечила интерес влиятельных музейных директоров Николаса Сероты (возглавлял Галерею Тейт в 1988–2016 годах) и Нормана Розенталя (куратор Королевской академии художеств в 1977–2008 годах) и фактически породила движение YBA («Молодые британские художники», или кратко — бритарт). В этом отношении он легенда в ряду других ключевых фигур британцев своего поколения — Криса Офили, Джейка и Диноса Чепменов, Дженни Савиль, Трейси Эмин. Однако Херст свой не только «среди своих», но и среди тех, кто так же, как и он, переизобретал объект искусства — в одном ряду с тем же Кунсом, немцем Герхардом Рихтером, мексиканцем Дамианом Ортегой, тайцем Риркритом Тираванией и многими другими.

Дружная с ним Трейси Эмин сказала о Херсте: «Не может быть и сравнения между мной и ним. Он разработал полностью новый способ создания искусства. Он играет в собственной лиге, где его было бы правильно сравнивать с Уорхолом».

Восхождение Херста на раннем этапе обеспечили в том числе деньги рекламного магната Чарльза Саатчи — именно он купил, а затем триумфально продал «акулу». Прогремевшие на весь мир покупки, выставка его коллекции «Сенсация» (1997), пожар на складе с современным искусством на десятки миллионов долларов — все это связано с его именем. В арт-мире он словно воплощение фразы «хорошими делами прославиться нельзя». Так и Херст, помноженный на деньги Саатчи (хоть в этом уравнении отсутствуют влиятельные дилеры искусства), служит кому-то примером маркетинговых стратегий — мол, из дохлой акулы и прозрачного контейнера какому-то провинциалу с амбициями можно сделать дорогое произведение искусства, значит и вы сможете такое повторить.

Но пример Херста как раз опровергает эту поверхностную мысль: если бы у всех получалось делать искусство из окружающих предметов и быть успешными, наш мир был бы совсем иным (и, кстати, я сильно сомневаюсь, что привлекательным). Херст выступает здесь как кривое зеркало искусства, как мастер производства мифа из пустоты, как глобальный мировой трикстер, высмеивающий не только установки капитализма, но предрассудки и ханжество вообще. В том числе и религиозное мракобесие: некоторые из его проектов — незавуалированная критика религии, и в этом он продолжает путь левых радикалов европейской культуры, от дадаистов и сюрреалистов до концептуалистов.

Если кажется, что это легко, попробуйте сами придумать новый способ создания скульптуры и убедительно отстаивать его на протяжении десятилетий. Подобный метод пытался высмеять в «Священной книге оборотня» Пелевин, которого Херст явно бесит: там мимоходом досталось и воображаемому художнику-мегаломану, и английской толерантности к новизне. Но у писателя критика вышла не вполне убедительной.

Однако Херст действительно непредставим вне тотальной коммерциализации искусства, в рост которой он внес ощутимый вклад. Он активно продает все, включая цифровые копии своих работ, охватывая и демократичные сегменты рынка, и его новые ареалы. Он цинично наладил производство тошнотворно красивых панно с крыльями бабочек — вопреки тренду на сбережение природы и механически исполненных абстракций, вопреки тренду на рукотворность живописи. За работой его ассистентов невозможно вычленить собственно работу художника, которая свелась в основном к функции продюсера. Чтобы исключить созданные аналогичным методом фальшивки, он вынужден был ввести генетическую идентификацию своей подписи.

Да, этот художник любит рынок и с радостью отдается его стихии. Рынок отвечает ему взаимностью и прощает мастеру неслыханную для деятеля культуры наглость и ошеломительные промахи. Успехи Херста перемежаются с падениями: чего стоит только история с грандиозным персональным аукционом на Sotheby’s, в ходе которого была достигнута самая большая разовая продажа произведений ныне живущего автора (£111 млн), но так как торги прошли прямо перед «черным понедельником» 15 сентября 2008 года, большая часть покупок не была оплачена и художник вместе с аукционным домом оказался в затруднительном положении.

И тогда, и позже многие предсказывали Херсту коллапс его рынка, однако он все время выходит сухим из воды — несмотря на ссоры с галереями, на обвинения в плагиате, на обнаруженную подмену датировок его работ, на неосторожное высказывание об 11 сентября. Триумфальное его возвращение произошло во время Венецианской биеннале в 2017 году, когда в музеях Фонда современного искусства Франсуа Пино был показан его мегаломанский проект «Сокровища кораблекрушения "Невероятного"», который готовился в секрете на протяжении нескольких лет. В нем художник представил скульптуры с якобы погибшего позднеантичного корабля, по-своему обыграв отношения древней истории и современности, искусства и природы. Сам Херст также крупный коллекционер искусства, и в этом проекте создал своеобразный оммаж неутолимой жажде владения искусством.

На самом деле Херста всегда интересовали границы искусства и реальной жизни, в их непрерывном пересмотре художник черпает энергию для творчества, когда-то бывшего радикальным, но ставшего вполне классическим. Проекты, которые заслужили ему славу помимо непосредственно искусства, это и культовый лондонский бар «Аптека», и книги, в которых он описывает связь медицины и религиозного сознания. Одна из таких книг, фактически автобиография, носит парадоксальное (и тоже длинное) название: «Я хочу провести остаток жизни везде, со всеми, один на один, всегда, навсегда, сейчас» (1997). Конечно, в этом сквозит ирония — и это еще одно качество искусства Херста, без которого невозможно его адекватное восприятие.

Сегодня Херст не такая заметная фигура. Явный знак кризиса — его живописная серия с цветущими вишнями, продолжающаяся с 2021 года. Но крупные художники имеют способность как попадать в кризисы, так и выходить из них обновленными. Талант Херста к преображению за счет преодоления кризиса очевиден. Вероятно, нас еще ждут новые повороты в его искусстве.