Навстречу «Одиссее» Нолана: 6 взглядов на античность в кино и литературе
После колоссального успеха «Оппенгеймера» — долгожданная победа на «Оскаре» и почти $1 млрд в прокате, заработанных на разговорной биографической драме, — перед Кристофером Ноланом лежал весь мир. Он мог возглавить перезапуск бондианы (отказался, потому что студия не гарантировала право финального монтажа), сделать полнометражную версию британского конспирологического триллера «Заключенный» (известно, как высоко Нолан его ценит) или — самая экзотичная версия — переснять полицейский боевик «Голубой гром». Культовый режиссер, как всегда, выбрал самый неожиданный — и, как теперь кажется, единственно возможный — путь: взялся за экранизацию величайшей истории из когда-либо рассказанных.
Мы еще не знаем, как «Одиссею» примут зрители: хотя билеты на первые сеансы были раскуплены еще год назад, вчерашние фанаты Нолана сегодня ставят дизлайки под трейлером и подтрунивают над выбором артистов на ключевые роли (тон в этой дискуссии задает Илон Маск, обвинивший автора в следовании повестке).
Но критики от картины в восторге: хвалят и эпический размах, и актерские работы (в первую очередь то, как выложился Мэтт Дэймон — царь Итаки), и само это упоительное ощущение — миф в формате IMAX 70 mm. Есть и те, кто считает, что Нолан сделал слишком приземленную версию гомеровской поэмы и что ему не всегда удается в полной мере контролировать повествование. Впрочем, вне зависимости от того, какую сторону в споре об исторической достоверности новой «Одиссеи» (сама постановка этого вопроса звучит вполне эксцентрично) занимают критики и займут зрители и как бы они ни относились к ультимативному киноязыку Нолана, кино состоялось.
Стон и ярость: «Медея» Александра Зельдовича (2021)
За миф о Медее брались многие признанные режиссеры: среди самых значительных работ — картины Пьера Паоло Пазолини (заглавную роль исполнила Мария Каллас) и Ларса фон Триера, который экранизировал сценарий Карла Теодора Дрейера. Александр Зельдович («Москва», «Мишень») работает с архетипическим сюжетом, не тушуясь перед великими тенями. Коллизии трагедии Еврипида помещены в современный Израиль — одновременно клаустрофобный и, на эпический манер, беспредельный.
Противоречия пространства оказываются соразмерными героине Тинатин Далакишвили: ее Медея — раскованная и уязвимая, неистовая как в любви, так и во мщении. Сам Зельдович описывает ее как вектор, напористое желание, которое противостоит статике — в первую очередь статике ее возлюбленного, бетонного магната Алексея (одна из самых деликатных ролей Евгения Цыганова).
Первые критики увидели в этом клокочущем эротическом триллере реплику в дискуссии о #metoo. Компаративисту тут наверняка почудятся переклички с «Нимфоманкой» или, проводя анахроничную параллель, соррентиновской «Партенопой». И все же европейские референсы не производят на зрителя такого сокрушительного впечатления. Не будет большим преувеличением сказать: такого же сокрушительного, как и две с половиной тысячи лет назад.
Вот это ересь: «Элизабет Финч» Джулиана Барнса (2022)
Главная героиня предпоследнего романа Джулиана Барнса — энигматичная профессор, которая провоцирует студентов эксцентричными парадоксами, призывая их поставить под сомнение привычные с детства клише и штампы. Один из ее исторических кумиров — император Юлиан, пытавшийся вернуть Рим к язычеству, за что потомки (проще говоря, победившие христиане) нарекли его Отступником. Разобраться с Элизабет и Юлианом мечтает Нил, чью жизнь изменил ее курс «Культура и цивилизация».
С одной стороны, Барнс развивает в этой книге свои излюбленные темы: все определяет точка зрения, и мы одинаковы беспомощны, когда дело доходит до чужой души — неважно, любимой преподавательницы или римского императора. С другой — он еще не брался за культурологические сюжеты такого масштаба даже в эссеистической своей ипостаси (в библиографии Барнса есть книги о еде, живописи и фотографии).
Что, если Юлиану просто не повезло с «историческим пиаром» и на самом деле он был политиком-визионером, которому была дорога сложность его мира — в противовес ригидности модной восточной секты? Что считать более прогрессивным: требовательную монотеистическую религиозную систему или аморфную — и все-таки дающую свободу — политеистическую? Ретроспективно роман Барнса едва ли займет место среди его самых выдающихся произведений, но импульс этого неровного сочинения может круто изменить чей-нибудь читательский маршрут. Например, на вашем столе обнаружится «Юлиан Отступник» Дмитрия Мережковского, которого сама Элизабет Финч так и не осилила.
Импульс этого неровного сочинения может круто изменить чей-нибудь читательский маршрут.
Остров сокровищ: «Химера» Аличе Рорвахер (2023)
Расхититель гробниц Артур совсем не похож ни на победительного Индиану Джонса, ни на атлетичную Лару Крофт: ночует в заброшке, носит грязноватый белый пиджак и в декорациях итальянской провинции бродит нескладным, всех раздражающим чужаком с виноватой улыбкой. Но у него есть то, чего нет у героев приключенческих блокбастеров, — удивительное чутье на скрытое под землей сокровище. Свой талант Артур перепродает банде черных археологов, которые с его помощью находят статую богини Кибелы. Самого же Артура больше заботит другое — отыскать способ наладить связь со своей пропавшей (а может быть, умершей) возлюбленной Беньяминой.
В фильме итальянской постановщицы Аличе Рорвахер — фэнтези? драмеди? сновидении? — античность одновременно выступает в качестве ресурса и вечной меры вещей, этического метронома, который современная цивилизация в нас отчаянно глушит и который все же дает о себе знать. Движимый сложной смесью эстетического любования и моральной ответственности, в кульминационный момент Артур избавляется от прекрасной головы Кибелы: уж лучше она достанется пучине, чем торгашам.
Еще одно тонкое исследование того, как красота влияла на античное мировоззрение, — работа немецкого археолога Тонио Хёльшера «Ныряльщик из Пестума», которая вышла на русском в 2023-м в издательстве Ad Marginem (перевод Марии Сокольской).
Античность одновременно выступает в качестве ресурса и вечной меры вещей.
Рим, открытый город: «Путешествие в Элевсин» Виктора Пелевина (2023)
Магистральная тема пелевинского творчества (от раннего, блистательного периода до нынешнего, прискорбного) — сила человеческих нарративов. Его занимает, как различные повествовательные комплексы — будь то фольклор или инфошум — становятся влиятельными мифологемами, структурирующими наше поведение; проще говоря, то, до какой степени мы сделаны из текстов — в том числе античных.
В 1997-м у Пелевина вышел рассказ «Греческий вариант» про корпоратив, которым заправляет филолог-шарлатан. В 2005-м — пьеса «Шлем ужаса», обыгрывающая легенду о Тесее и Минотавре. В ковидном 2020-м Пелевин выпустил роман «Непобедимое солнце», в котором главная героиня видит себя во снах в образе Гелиогабала. Действие «Элевсина» разворачивается в Риме вымышленном — точнее, изощренно симулированном корпорацией Transhumanism Inc.
Рассказчик-протагонист Маркус должен внедриться к императору Порфирию — программе, которая под воздействием идей философа Гегесия планирует уничтожить мир. В романе хватает римских общих мест — непременный бой гладиаторов или гедонистические утехи, — но чувствуется, что в каких-то ключевых вещах автор-пересмешник относится к этой эпохе с трепетом. Что, окажись он в Древнем Риме, Пелевин непременно посвятил бы себя исследованию его мистического измерения — этому чарующему сочетанию строгости и торжественности.
Империя должна умереть: «Гладиатор 2» Ридли Скотта (2024)
«Гладиатор» Ридли Скотта — пожалуй, самый влиятельный исторический эпос XXI века; универсальная точка входа в зрелую античность сразу для нескольких поколений; произведение, которое разошлось на цитаты и эдиты. Благодаря успеху истории о конфликте благородного полководца Максимуса и узурпатора Коммода из небытия на время вернулся жанр пеплума: впрочем, ни «Троя», ни «Александр» не снискали такого признания.
Разговоры о сиквеле «Гладиатора» ходили много лет. Пожалуй, самую эксцентричную идею продолжения разрабатывал Ник Кейв: он сделал Максимуса бессмертным воином, который убивает Иисуса и его учеников, участвует в крестовых походах, Второй мировой и вьетнамской кампании. Версия, которая увидела свет в 2023-м, оказалась компетентной, но (что доказали умеренные сборы и скромный урожай по ходу фестивального сезона) пресноватой.
Мы снова попадаем в Рим эпохи упадка, чревоугодия и болезненной жестокости. Задача главного героя (сын Максимуса в исполнении Пола Мескала, чей габитус претерпел впечатляющую трансформацию) тривиальна и помпезна: выжить на арене — и вернуть государство к забытым республиканским идеалам. Дидактичность этой коллизии гармонизирует разве что азартный перформанс Дензела Вашингтона в роли Макрина, у которого свои планы на империю.
Символично, что вышедший в том же году сериал «Обреченные на славу» — про то, как римская знать и чернь упиваются новым кровавым развлечением, — был закрыт после первого сезона.
Куда обиднее за другой проект, вдохновленный сочинением Саллюстия «О заговоре Катилины»: амбициозный и в то же время трогательно прямолинейный «Мегалополис» Фрэнсиса Форда Копполы точно не заслужил презрительного пальца вниз.
Троянский синдром: «Одиссея» в новом переводе Григория Стариковского (2025)
«Одиссею» переводили на английский более 100 раз; к 50 приближается количество переводов на немецкий и французский. Русских версий поэмы Гомера кратно меньше — тем отраднее наблюдать, что недавнюю работу Григория Стариковского обсуждают не только на кафедрах античной культуры.
В сопровождающей перевод статье и интервью переводчик объясняет, почему выбрал тактовик вместо привычного по Жуковскому гекзаметра («это размер прозрачный, в то же время — осторожный, как бы зависший между стихом и прозой»), подчеркивает вещность, фактурность гомеровского мира и сравнивает поэму о хитроумном греческом воине с кино и с книгами Варлама Шаламова, Альбера Камю и Кормака Маккарти. И метод, и интерпретация не столько осовременивают, сколько, пользуясь терминологией русских формалистов, остраняют центральную книгу европейской культуры: чтение «Одиссеи» перестало быть комфортным досугом, но не превратилось в каторжный труд. Возможно, текст потерял в динамике, но обрел полновесность и вескость — в этом месте легендарный сказитель наверняка использовал бы какую-то анималистскую метафору.
К слову, Стариковский предполагает, что Гомеров было два: автор «Одиссеи» внимательно читал «Илиаду», но как чужой — пусть и бесконечно важный для себя — текст. Сочинение продолжения таким образом оказалось сродни творческому состязанию. Его побочным результатом стала идейная ревизия эпоса о Троянской войне: Гомер — кто бы ни был автором «Одиссеи» — акцентирует внимание на горечи триумфа, тяжести потерь и неизбежной деградации образа жизни в стане победителей.