Виктор Мизиано — о «новорусском гулянии» музеев и кризисе кураторства

В моей профессиональной жизни нет радикальных изменений в последние годы. Человек получает обычно ровно столько, сколько он внутренне запрашивает. Мне по-прежнему интересно делать выставки — по одной-две в год. Мне важно работать неторопливо, продумывая каждый шаг. Также у меня продолжается дозированная, не рутинная и не потогонная преподавательская деятельность, которая доставляет мне радость. Контакт с молодыми людьми открывает новые ресурсы и понимание того, что такое актуальность.

Больше, чем раньше, меня захватывает письмо. Накопленный кураторский и жизненный опыт сделали для меня текст наиболее увлекательным, мобилизующим форматом. Три года назад я завершил большую книгу о феноменологии выставок, сейчас завершается ее редактура в издательстве V-A-C press, и я уже чувствую ностальгию по письму.

Вынашиваю гипотезу: меня заинтересовало, в какой мере контекст и личный склад художника влияют на тот или иной тип эмоционального кодирования произведений.

У моего друга детства, замечательного историка культуры Андрея Зорина есть книга «Появление героя. Из истории русской эмоциональной культуры конца XVIII — начала XIX века». Она о том, как формировался новый тип эмоций в русском обществе под влиянием западной культуры. Там есть мысль о том, что в конечном счете жизненный проект определяется, когда он кончается. Так что я бы пока не торопился с тем, чтобы выявлять в себе какой-то стержень. Но, когда есть ясное понимание, что тебя интересует, чем ты занят, это прекрасная защита от внешних обстоятельств.

Мое поколение пережило 1980-е, начало 1990-х годов, так что через катастрофически турбулентные времена мы проходили не один раз. Это помогает держать дистанцию и выстраивать связь с происходящими вокруг процессами. Становиться же схимником в первую очередь просто неинтересно, а находиться в диалоге с эпохой как раз интригующе. При этом невозможно понять то, с чем ты слишком близко отождествлен. Умение смотреть со стороны на тот контекст, в котором ты находишься, включая самого себя, свои собственные переживания и эмоциональные реакции, дает понимание времени.

Я пытаюсь находить некий ключ ко времени. Есть такая сторона моей профессиональной деятельности в последние 30 с лишним лет — редактирование «Художественного журнала». Мы с моими соратниками создали его в начале 1990-х, и он существует до сих пор. Сейчас мы готовим 134-й и 135-й номера этого теоретического издания об искусстве, и у каждого выпуска есть определенная тема, которая созвучна внутренней потребности исследователей и художников, входящих в редакционный совет — своего рода лабораторию. Нащупывание идей и их драматургическое разворачивание для нас — это тоже одна из форм понимания момента, в котором мы находимся, и себя в нем.

Мы все ощущали чувство долга сделать номер, посвященный недавно скончавшемуся Эрику Булатову и тому, в какой мере в сегодняшнем мире актуален тот медиум, которому он себя посвятил, — живопись. А в следующем номере мы хотим обратиться к сторителлингу — тому, как художники окружают себя мифами или рассказывают истории, подчас очень личные, в своих произведениях.

Также мне было бы интересно поговорить о миграциях — перемещении художников, опыте их столкновения с другими культурами, институтами, контекстами, проблематиками. Весь смысл такого номера — не публиковать западные исследования, а поделиться живым опытом. Замечательный художник Дима Филиппов приехал в Москву, но все время рассказывает про свой Алтай и сохраняет связь с малой родиной. Есть те, кто живет в других странах, продолжая мыслить себя русскими художниками, а может быть, уже и нет.

Некоторая замкнутость подталкивает к тому, чтобы пристальнее присмотреться к самому себе, своему собственному контексту. Намеренное ограничение круга поступающей информации — это своеобразный детокс. Наши флагманские институции — «Гараж», «ГЭС-2», большие государственные музеи под руководством Марины Лошак и Зельфиры Трегуловой, — тяготели к импорту художественной культуры. В этом было нечто от «новорусского гуляния», разбрасывания денег, приглашения каких-то суперзвезд арт-рынка, например, Такаси Мураками.

С одной стороны, сегодня в художественной среде я наблюдаю некоторый детоксинг и желание сконцентрироваться на более сущностных и принципиальных вещах, интеллектуально определяющих современную художественную культуру. Из судорожного хватания всего яркого и красивого со всех полок произошел поворот к более ответственному выбору или в силу невозможности выбора к аналитической работе. Этот поворот был необходим.

С другой стороны, говорить о полной закапсулированности будет неверно. Мой опыт существования в российской культуре до горбачевской перестройки подсказывает, что современные авторы имеют несравненно больше возможностей вести диалог с глобальной сценой. Это стало дороже, визы надо ждать дольше, но все-таки этот мир не закрыт. По социальным сетям я вижу, как многие художники посещают Венецианскую биеннале, Art Basel, другие яркие выставочные события нынешнего сезона. Ну и мы живем в эпоху интернета, что помогает ориентироваться в том, что происходит в мире, и в том, какие дискуссии ведутся.

Утрата живого, естественного обмена — это большая травма, тут ничего хорошего для культуры нет. Российская художественная среда — европейская по своей сути, поэтому нынешний «поворот к Азии» имеет компенсаторный характер. Конечно, открытие неевропейских контекстов продуктивно и помогает понять, что мы живем уже в совершенно другом мире, чем тот, каким он был в начале 1990-х годов, когда наша художественная сцена впервые стала существовать в интернациональном контексте. При этом, знакомясь с неевропейской сценой, мы опосредованно получаем импульс глобального искусства, который в общем в большой степени продолжает задаваться западным миром.

Отчасти да. Пробуждаются регионы, и это не феномен последних лет. Пусть и медленно с приходом нового поколения кураторов и директоров музеев происходит институциональная модернизация. Большую роль играет онлайн-образование, которое невероятно успешно действует, — я сам читаю лекции в онлайн-институтах и вижу, что люди, которым я преподаю, рассредоточены по всей стране.

Один из номеров «Художественного журнала», который мы недавно сделали, назывался «Экзистенциальные волнения». Если не говорить об авторах, которые уже встроены в систему проблематик, которые они будут дальше развивать до конца своих дней, а обратиться либо к очень чувствительным художникам, открытым к новым веяниям, либо действительно к молодым людям, то им, как мы убедились, близки размышления о хрупкости человеческого существования, о противостоянии личности миру, ведь неслучайно один из самых острых и конъюнктурных режиссеров (в хорошем смысле слова) Франсуа Озон снял фильм «Посторонний» (2025) по повести Камю, манифесту экзистенциальной культуры. Этот круг тем и проблем вновь многих волнует. Одна из вариаций этого умонастроения — обращение к каким-то очень личным темам, например, к пережитому опыту или к семейным историям.

С другой стороны, я вижу и симптоматичный интерес к исследовательским проектам, а не только к эффектным и быстрореализуемым на рынке произведениям, хотя такого тоже очень много в современном искусстве. Я часто удивляюсь той скороспелости, с которой художники выходят на рынок и находят там определенный спрос.

Еще один многообещающий тренд — появление холодного, аналитического, минималистского искусства в духе 1960-х — начала 1970-х годов, причем даже не русского извода, а англосаксонского, с простыми геометрическими формами, концептуальными перформансами — это формирует противостояние и дистанцию от слишком прямолинейно понятого «рыночного» искусства.

Достаточно прогнозируемым было приглашение Койо Куо — куратора, выходца из Африканского континента. Этим биеннале-2026 продолжила работу с тем, что можно назвать постколониальной проблематикой, следуя за предыдущим проектом под кураторством бразильца Адриано Педросы, который был направлен на работу с Глобальным Югом и его контекстами. И, продолжая темы, поднятые в биеннале 2015 года, ее курировал нигериец Окви Энвезор, посвятивший тот выпуск канону современности.

Койо Куо, увы, скончалась до открытия биеннале, и сложно сказать, где пролегли границы ее замысла. Но, как бы там ни было, на ней почти безальтернативно, программно присутствуют художники незападного мира. Проект получился цельным, красивым, прекрасно сделанным с экспозиционной точки зрения. Выставка скомпонована как орнаментальное цельное зрелище, в котором уникальность каждого отдельного произведения несколько притушена в пользу всей экспозиции. Впрочем, разочаровывают недостаточная насыщенность смыслами и избыточная декоративность. Поэтому, как мне кажется, биеннале этого года закрывает обсуждение всей деколониальной проблематики.

У современности нет образа будущего: вы можете указать мне на искусственный интеллект и новые средства коммуникации, но на самом-то деле реального проекта завтрашнего дня у нашего общества нет — оно скорее обращено к минувшему. Отсюда, кстати, становится понятен интерес художников к 1960–1970-м годам: это та эпоха, у которой были перспективы. Мы живем в ситуации, когда культура обживает настоящее, черпая вдохновение из ресурсов прошлого. И с этой точки зрения нет ничего, что может казаться отжитым.

Поиск себя в интимных антропологических пространствах — это очень симптоматично. Через подобные сокровенные форматы и доверительный диалог художественное сообщество создает внутреннюю этику и выстраивает консолидацию, которая позволяет противостоять большим институциям и форматам, за которыми всегда стоят большие социальные, политические, экономические интересы. А вот не хватает мне хороших, умных, достойно сделанных выставок и проектов, которые бы показывали уважение к художнику и произведению. На многих выставках, которые мне приходится видеть в Москве, меня задевает небрежное обращение создателей выставки с произведениями как с элементами гербария. Кураторская культура, к сожалению, остается невысокой.

Кураторские школы работают повсюду и выпускают тех, кого Пьер Луиджи Тацци, принадлежавший к поколению, которое придумало эту профессию и делало великие проекты, называл piccoli monstri — «маленькими монстрами». Для него и его коллег кураторство было не профессией, а жизненным выбором, созданием поля действия. Во всем мире сейчас работают конвейеры по производству кураторов, художников, представителей других профессий. Когда некая сфера деятельности окончательно кристаллизуется в педагогической рутине, неизбежны потери. Но это не мешает тому, что появляется масса интересных проектов, хотя я все же испытываю некоторое разочарование перед валом недодуманных, недоделанных, скороспелых выставок, которые на нас опрокидываются.

У меня лишь однажды возникла идея проекта, я сам нашел для него институцию и осуществил задуманное. Обычно же меня приглашают на определенную тему. Так родилась недавняя выставка на «Винзаводе» «Это было со мной»: мне предложили курировать экспозицию в рамках архивной серии, и я стал размышлять о различных формах памяти и архивации переживаний.

Если у меня нет в планах выставки, я сижу и с удовольствием готовлю очередной номер «Художественного журнала» или пишу тексты. Я не одержимый куратор — не человек, который мыслит себя исключительно в этой ипостаси.

Мы готовим на «Винзаводе» шестую часть моего большого кураторского проекта «Удел человеческий», проходившего на разных площадках в Москве. Он прерывался из-за ковида, но пришло время вернуться к нему. Предыдущие пять выставок были интернациональными, сейчас это трудно, поэтому я меняю подход и хочу привлечь довольно много молодых художников.