Церковь как спортзал: как «Манифеста 16» меняет сакральные пространства
«Манифеста 16» посвящена пустующим церквям Рурской области, которые больше не используются по назначению. Ее проекты разместились в 12 послевоенных церквях Дуйсбурга, Эссена, Гельзенкирхена и Бохума.
Этот выпуск биеннале под названием «Это не церковь» предлагает задуматься о том, какую новую жизнь могут получить эти здания. Художники и архитекторы рассматривают бывшие церкви как возможные места для встреч, общения и культурных событий. Одновременно биеннале обращается к истории этих пространств и показывает, как их прошлое может стать частью их будущего.
Не церковь, а что тогда?
Европейская биеннале «Манифеста», впервые прошедшая в 1996 году в Роттердаме, концептуально отличается от традиционного формата, заданного Венецией. Это странствующий проект, подразумевающий постоянную смену места проведения с целью вдохнуть в принимающую его территорию новую жизнь. Таким образом фокус биеннале смещается от «чистого» искусства в сторону урбанистики и культурного девелопмента. Работы художников здесь так же важны, как и представление проведенных социокультурных исследований. В этом году биеннале принимает Рурский регион Германии — сложная городская агломерация без одного ярко выраженного центра, где живут больше 5 млн человек. Пригласить сюда «Манифесту» хотели еще в 2020 году, но получилось только сейчас.
Когда-то Рурская область была процветающим индустриальным регионом Германии, территорией, знаменитой угольными шахтами и сталелитейными заводами. В XX веке сюда стягивались рабочие руки, формируя характерную заводскую культуру. У местных жителей было сильное самоощущение собственной значимости — понимание того, что без их грязной работы не было бы современной Германии. Затем наступил упадок: шахты и производства закрылись, оставив после себя огромное количество безработных. Инфраструктура начала ветшать, стоимость жилья упала, запустив процесс социальной сегрегации.
Сегодня это регион, застрявший в ностальгии по прошлому и пытающийся заново нащупать сценарии возможного будущего. И хотя масштабные изменения — прерогатива политической воли и многомиллиардных инвестиций бизнеса, культура способна предложить то, что другие не могут: широкое поле для рефлексии.
Кризис религиозных институтов
Ключевая проблема, с которой работает «Манифеста 16», — демографический и идеологический кризис религиозных институтов. Сегодня в Германии насчитывается около 40 тыс. церквей. По прогнозам, в ближайшие годы закроется чуть ли не половина из них, поскольку они больше не нужны обществу в прежнем качестве. Так что биеннале можно считать экспериментом, результаты которого важны для всей страны. Проходит она в 12 церквях в четырех городах региона — Дуйсбурге, Эссене, Бохуме и Гельзенкирхене. Главным слоганом биеннале стала постоянно повторяемая фраза-заклинание: «Это не церковь». Это попытка обнулить восприятие зрителя, который на автомате считывает знакомые архитектурные объемы, и подтолкнуть его к вопросу: «А что это тогда такое?»
Важно понимать, что церкви, ставшие площадками биеннале, — это не древние храмы с многовековой историей. В основном это постройки XX века, так называемые срочные (Notkirchen) и тапочные (Pantoffelkirchen) церкви, возведенные после Второй мировой войны для быстрого решения конкретных проблем травмированного общества. Зачастую их собирали из обломков кирпичей и древесины просто для того, чтобы людям из рабочих районов было где собраться вместе прямо в домашних тапочках, отсюда и название.
И нет ничего трагичного или странного в том, что сегодня они не нужны. Мира, построившего эти церкви, больше нет. Христианское единообразие, послевоенный экономический бум и районы, спроектированные вокруг производств, — все это осталось в прошлом. А настоящее полно реальных сложных вопросов, требующих срочных и решительных действий, и одним современным искусством тут не обойдешься.
Футбол, музыка, оригами
«Манифеста» давно отказалась от фигуры куратора-демиурга. В этом году контур проекта задают «креативные медиаторы»: барселонский архитектор Хосеп Боигас отвечает за урбанистику, искусствовед Гюрсой Догташ — за историю миграции. Еще три пары локальных медиаторов (они подобраны так, чтобы один в каждой из них был старше 80 лет, а другой гораздо моложе) курируют отдельные площадки, где сами определяют темы. В таком столкновении разных точек зрения, подходов и поколений рождается пестрый состав участников, при этом голос самих медиаторов в экспозициях сведен к минимуму — все внимание отдано художникам.
Сразу несколько авторов берут самый доступный медиум — саму церковь и ее инвентарь. Церковные скамейки стали негласным символом этой «Манифесты». В Маркускирхе в Эссене литовский художник Аугустас Серафинас воздвиг из них довольно внушительную башню, предлагая неожиданные ракурсы для обзора интерьера. В церкви святого Иосифа в Гельзенкирхене испанец Курро Кларет превратил старые скамьи в конструкции, напоминающие трибуны. А берлинский художник Насан Тур в инсталляции Elevation перевернул их вертикально, изменив ритм пространства. С последним случился скандал: художница Доротея Бильфельд публично обвинила Тура и саму биеннале в плагиате, заявив, что реализовала точно такую же концепцию со скамьями еще в 2010 году в соседнем Бохуме.
Один из самых радикальных проектов биеннале — превращение церкви святого Луки в Бохуме в спортзал (инсталляция Fail Louder от дуэта Cabosanroque). В Руре царит культ футбола, и, кажется, именно спорт взял на себя функцию объединения людей, которую раньше несла религия. В церкви установлены баскетбольные фермы и футбольные ворота. Щиты сделаны из роялей с натянутыми струнами, а попадание в штангу активирует настоящий церковный орган. Звук отскока мячей, ударов по дереву и струнам превращает спорт в музыкальный перформанс, заставляющий бывший храм снова звучать, хоть и совсем по-другому.
Ту же музыкально-архитектурную логику поддерживает нидерландский саунд-художник Виллем Энгелен в церкви святой Марии. На месте, где когда-то стоял орган, он подвесил 144 металлические трубы из латуни, стали и меди. Зрители могут сами играть на этой гигантской инсталляции-партитуре, наполняя пустую церковь новыми, непредсказуемыми сочетаниями звуков. Здесь же можно увидеть спиралевидную колонну Principium из сложенных друг на друга отлитых в бронзе айфонов польско-немецкой концептуальной художницы Алисии Кваде, видео со спящим Иисусом знаменитой датской группы Superflex и розовый крест из бревен немецкого скульптора Катарины Фрич.
Социальный аспект
Самая эффектная работа всей «Манифесты» находится в уже упомянутой церкви святого Иосифа в Гельзенкирхене. Внутреннее убранство храма затянуто гигантской надувной мембраной из синего пластика, которая полностью нейтрализует неоготическую католическую иконографию. Впрочем, самое важное там произошло не в эстетическом, а в социальном поле. До открытия биеннале молодежное комьюнити Social BallerZ e.V. использовало этот пустующий храм как реальную, а не художественную баскетбольную площадку для подростков. После окончания «Манифесты» местные жители намерены добиться превращения церкви в постоянный спортзал.
Тему миграции и тяжелого труда, пронизывающую историю Рура, раскрывают работы нескольких художниц. Хавин Аль-Синди представила пронзительную инсталляцию: парящая в нефе оригами-саранча рифмует хрупкость бумаги с историями вынужденного перемещения, стигматизации («мигранты как саранча») и поиска нового дома.
В церкви святого Фомы экспонируются деликатные кружева Фатмы Джейлан. В 1992 году она и ее семья стали жертвами расистского теракта — взрыва бомбы в посылке в Кельне. Следствие годами пыталось обвинить саму семью. Долгие десятилетия вязание было для Фатмы спасительным пространством тишины, пока она не нашла в себе силы заговорить публично. Эта же тема проступает в экспрессивной живописи Исмаила Чобана Ecce Homo, посвященной жертвам расистского поджога 1993 года в Золингене, в котором погибли пять человек.
В Бохуме видеоинсталляция Пынар Огрэнджи рассказывает о горнодобывающей промышленности с точки зрения турецких гастарбайтеров: история людей, считавшихся здесь «вторым сортом», которые ломали спины и дышали пылью ради экономического чуда Германии. Немного неожиданно в той же церкви увидеть работу украинского художника Николая (Миколы) Ридного, который в своем видео деконструирует постсоветскую подростковую жестокость через реконструкцию дворовых игр и анализ фильма «До первой крови», снятого в Крыму в 1989 году и ставшего своеобразным советским вариантом «Повелителя мух».
Искусство трансформации
Так или иначе главные вопросы к «Манифесте 16» лежат не в области искусства, а в логистике и позиционировании. Церкви находятся довольно далеко друг от друга. Чтобы осмотреть выставку, необходим автомобиль; предлагаемые велосипедные маршруты не особо удобны, как и велосипеды для аренды, а общественный транспорт делает перемещения изнурительными. Для международной арт-публики Рурская область — не самое очевидное место для поездки. А для местных жителей многие проекты выглядят повторением уже много раз проговоренных истин — они и так прекрасно знают о проблемах мигрантов, тяжелом труде и угольной пыли. Местные власти готовы потратить несколько миллионов евро на исследование проблем и выставку, но не готовы вкладывать миллиарды в реальное изменение ситуации и инфраструктуры. Искусство становится пластырем на ране.
Но можно посмотреть на происходящие и немного иначе. Художники прошлого работали в церквях, создавая произведения на века. Оставить фреску в храме означало вписать свое имя в вечность и совершить богоугодное дело ради спасения души. Художники сегодня заходят в оставленные церковные стены, чтобы сделать временную инсталляцию из надувных батутов или перевернутых скамеек на пару фестивальных месяцев. Помогают ли они своими работами переходу этих зданий в новое качество? Напрямую — нет. Но они фиксируют конец старого мира.
Впрочем, переосмысление церквей с помощью искусства предстает частным случаем более широкого процесса. Значительная часть современного искусства сегодня стремится к прямым социальным преобразованиям, выходя за пределы привычных «белых кубов» галерей в заброшенные или перепрофилируемые городские пространства. Для самой Рурской области работа с тяжелой фактурой — уже давно не новость: регион десятилетиями активно и успешно преобразовывал гигантские промышленные зоны в культурные кластеры. Символично, что официальное открытие нынешней «Манифесты» прошло именно на территории Цольферайн в Эссене — бывшей угольной шахты, а ныне объекта Всемирного наследия ЮНЕСКО и главного арт-хаба региона. Принимая у себя старт биеннале, Цольферайн словно передал эстафетную палочку: от успешного переосмысления заводов к поиску новой жизни для опустевших церквей.
Примеров подобных масштабных метаморфоз по всему миру множество. Вспомним Tate Modern: превращение закрытой электростанции на южном берегу Темзы в галерею не просто дало Лондону новый музей, но и полностью ревитализировало депрессивный район Саутворк. А в Кейптауне гигантский зерновой элеватор, десятилетиями стоявший заброшенным в порту, был трансформирован в грандиозный Zeitz MOCAA — Музей современного искусства Африки, ставший новым культурным магнитом для всего континента.
В итоге идет ли речь о переоборудованной электростанции в мегаполисе, бывшем элеваторе или районной церкви в Руре, цель одна. Это попытка заново собрать распавшееся комьюнити там, где старые связи навсегда разрушены. И наблюдать за тем, как на руинах уходящей индустриальной эпохи пытаются прорастать новые смыслы, — процесс немного болезненный, но при этом увлекательный. Что же все-таки из всего этого выйдет.