- Первые цифровые копии умерших появились как личный способ пережить утрату, а сегодня превратились в коммерческий рынок ИИ-сервисов.
- ИИ создает цифрового двойника человека на основе его переписок, фотографий и голоса, однако такая реконструкция неизбежно остается лишь частичной копией личности.
- Общение с цифровой копией помогает выразить непрожитые эмоции, завершить важные разговоры и временно облегчить переживание утраты.
- Дэдботы полезны только как временная поддержка, но могут навредить, если мешают принять смерть близкого и формируют эмоциональную зависимость.
- Разработчики должны проектировать дэдботов с медицинским подходом, встроенными ограничениями, поддержкой специалистов и прозрачными правилами использования данных.
- Создание дэдботов сталкивается с юридическими и этическими проблемами, поскольку права на переписки, изображения и персональные данные регулируются разными законами.
- Исчезновение цифрового двойника из-за закрытия сервиса может вызвать новое горе, а отношение к таким технологиям зависит от культурных традиций восприятия смерти.
В 2016 году, задолго до охватившего мир ИИ-ажиотажа, россиянка Евгения Куйда создала чат-бот на основе личных данных своего друга Романа Мазуренко. Ранее он работал в Look At Me и институте «Стрелка», а позже развивал собственный стартап. В 2015 году Роман ненадолго вернулся по делам из США в Москву, где его сбила машина. Он скончался в больнице, так и не придя в сознание, в возрасте 34 лет.
Евгения собрала сообщения из их переписки, фотографии, статьи и воспоминания общих друзей, представив одного из первых в мире «дэдботов» (цифровых двойников умерших). Поговорить с виртуальным Романом мог любой желающий. Из этой идеи выросла компания Replika, которая специализируется на создании ИИ-компаньонов.
Сама Евгения признавалась, что бот помог ей лучше понять Романа. Его близкие сошлись во мнении, что он бы одобрил этот эксперимент — Мазуренко интересовался темой смерти, сингулярности и цифрового бессмертия.
С тех пор в сфере ИИ произошла революция. Сегодня десятки компаний по всему миру вроде Seance AI, Eternos и HereAfter AI предлагают услугу по созданию текстового чата или интерактивного аватара умершего человека. Стоимость месячного пользования может достигать нескольких десятков долларов.
Самый зрелый рынок — в Китае: еще в 2024 году услугу «цифрового воскрешения» там оказывали как минимум полдюжины компаний, к которым обращались тысячи человек. Шанхайская Super Brain, например, предлагает «ИИ-фоторамку» — планшет с предзагруженным аватаром, который в выключенном виде выглядит как обычное фото на полке. После включения с ним можно пообщаться — рассказывать о жизни и получать ответы вроде «не забывай о здоровье, береги себя».
Как это устроено
Технически бот скорби — это обычно связка из двух типов нейросетей. Большая языковая модель учится говорить, как покойный: ей «скармливают» архивы переписок, посты в соцсетях, расшифровки голосовых сообщений. Параллельно диффузионные модели — те же, что создают дипфейки, — генерируют движущийся аватар с лицом и голосом умершего. По сути, аватар покойного и есть дипфейк: технология, которая оживляет живого и мертвого, ничем не отличается.
Чем больше данных, тем достовернее симуляция. Здесь же кроется и первая этическая проблема: часть китайских сервисов организует дипфейк-видеозвонки для пожилых родственников, которым не сказали о смерти близкого, — семья выдает разговор с подделкой за реальный. Одна такая история завирусилась этой весной. Основатель Super Brain рассказал, что его компания создала виртуальную копию умершего в ДТП мужчины, чтобы он продолжал общаться с 80-летней матерью. Женщина уверена, что ее сын жив и не может увидеться с ней лично, так как живет в другом городе и загружен работой.
Компания создала виртуальную копию умершего в ДТП мужчины, чтобы он продолжал общаться с 80-летней матерью.
Любая подобная реконструкция остается лишь бледной копией человека, предупреждает Катарина Рёмер, доула смерти (немедицинский специалист, помогающий людям и их семьям справиться с уходом из жизни близкого) и UX-исследователь в сфере медтеха. «Люди противоречивы и многогранны. Информация, на основе которой создается бот, отражает лишь одну грань человека, — объясняет она. — Это никогда не будет настоящей личностью».
Свой довод Рёмер иллюстрирует личным примером: ее муж 15 лет был буддийским монахом и активно пишет о буддизме в соцсетях, но другая часть его жизни — например, работа плотником — остается за кадром. «Если обучить ИИ на его постах, я получу бота буддийского гуру, а не любимого мужа», — рассуждает Катарина.
Информация, на основе которой создается бот, отражает лишь одну грань человека, он никогда не будет настоящей личностью.
Выгрузить горе: зачем люди говорят с мертвыми
Светлана Король, доула смерти и горя из Петербурга, рассказала, что ее клиенты пока не пользуются специальными сервисами для создания дэдботов. Однако они нередко дают обычному чат-боту промт и просят ИИ пообщаться с ними от лица умершего близкого. По словам Светланы, терапевтический эффект кроется не в иллюзии воскрешения, а в самой возможности высказаться: «Человек может сказать то, что не успел. У нас часто остается много недосказанного. И машина может выдержать любые эмоции, то есть уходит страх, что тебя бросят или скажут, что ты плохой. Эта часть — главная. При этом получение ответа тоже важно, это позволяет закрыть гештальт».
Король сравнивает общение с ботом с занятиями на тренажере в спортзале. «Мы делаем какое-то искусственное упражнение, чтобы накачать мышцу. Так и здесь: создаем искусственную среду, чтобы эмоционально помочь себе в критической ситуации. Нервной системе отчасти все равно, происходит это на самом деле или это симуляция», объясняет она. Эффект, по наблюдениям доулы, не резкий, но явный: человек получает те слова, которые хотел услышать, и со временем перестает горевать и думать об утрате каждый день.
О похожем эффекте говорит и Катарина Рёмер. Она признается, что и сама могла бы запустить дэдбота, чтобы мысленно вернуться к диалогу с давно умершим отцом: «У меня сейчас достаточно эмоциональной дистанции, чтобы обсудить с ним какие-то вещи, проработать некоторые проблемы. Но при этом я знаю, что не впаду в зависимость от ИИ».
Костыль или ловушка: где проходит граница
И Король, и Рёмер повторяют одно слово — «костыль». Обе настаивают: инструмент работает, только пока остается временным.
«Я считаю, это палка о двух концах, — говорит Катарина Рёмер. — С одной стороны, технология может стать поддержкой. С другой — костылем, который вызовет зависимость и ухудшит состояние». Именно поэтому рекомендовать дэдботов всем, кто переживает утрату, Катарина бы не стала, потому что многое зависит от структуры психики человека и его отношений с умершим — может случиться так, что разговор с чат-ботом умершего обернется тяжелой зависимостью и ментальными расстройствами.
Светлана Король соглашается, что главная опасность кроется в неизбежном столкновении с правдой. «Жизнь однажды все-таки ударит реальностью в лицо, — говорит она. — Я приду на могилу, увижу на ней имя. И чем дольше я остаюсь не в контакте с настоящим миром, чем глубже ухожу в иллюзии, тем больнее мне потом будет очнуться». Смысл траура, по словам Светланы, как раз обратный — привыкнуть к тому, что человека больше нет, и найти собственную дорогу в жизни без него.
С одной стороны, технология может стать поддержкой. С другой — костылем, который вызовет зависимость.
Эту тревогу подтверждают и психиатры. Если разговор с чат-ботом мешает осмыслить потерю, возникает риск патологического горя — состояния, при котором интенсивная тоска по умершему не ослабевает со временем и ломает повседневную жизнь. Усугубляет дело коммерческий подход: реклама одного из сервисов продвигает идею 30-летних отношений с цифровой копией умершей бабушки. Иными словами, завершение цикла горя в бизнес-модель не заложено.
Где провести черту между пользой дэдботов и их вредом? Светлана Король предлагает смотреть на физическое состояние и динамику: как человек спит и ест, появляются ли у него снова желания и стремления. «Для меня очень важный маркер — мечты. Когда я чего-то хочу: например, пошла и купила новую кружку, — говорит она. — Это знак того, что энергия начинает возвращаться». Четких сроков обе собеседницы не называют. Нормальный цикл проживания горя может длиться как недели, так и месяцы — зависит от структуры психики человека, его обстоятельств и характера отношений с умершим. Главный критерий токсичности дэдбота, по мнению экспертов, заключается в том, помогает ли ИИ вернуть эту жизненную энергию или, наоборот, консервирует человека в его боли, мешая двигаться дальше.
Если разговор с чат-ботом мешает осмыслить потерю, возникает риск патологического горя — состояния, которое со временем ломает повседневную жизнь.
Как спроектировать бота, который не навредит
Катарина Рёмер смотрит на дэдботы еще и как UX-исследователь. Она предлагает радикальный шаг: проектировать подобные сервисы как медицинские устройства. «Я работаю в медтехе и верю в доказательную медицину. Такие технологии нужно тестировать клинически под строгим контролем, прежде чем открывать к ним массовый доступ, — убеждена Рёмер. — Сейчас же выпускают сырой продукт на живую аудиторию, и оттого есть побочные эффекты». В пример она приводит шведские и датские клиники, где фобии успешно лечат в виртуальной реальности, но обязательно под присмотром врачей.
Первый предохранитель, который называют обе собеседницы, — это честность интерфейса. Бот ни на секунду не должен давать пользователю иллюзию того, что он общается с живым человеком. «Я не думаю, что терапевтический эффект заключается в попытке вычеркнуть из памяти факт смерти, — говорит Рёмер. — Это было бы слишком опасно: в состоянии горя легко убедить себя, что близкий просто куда-то уехал». По ее мнению, сервис обязан аккуратно возвращать человека к реальности, а не уводить в мир фантазий.
Второй важнейший предохранитель — реакция на тревожные сигналы. По мнению Катарины Рёмер, если пользователь выражает суицидальные мысли или намерения причинить себе вред, система обязана мгновенно это отследить. В таких случаях алгоритм должен предложить разработанные экспертами рекомендации, выдать контакты психологов или напомнить, что собеседник общается лишь с цифровой проекцией. Особую группу риска Катарина видит в мужчинах, переживающих острое горе: «Мужчинам сложнее обращаться за помощью. Человек замыкается в чат-боте, тем временем появляются суицидальные мысли, о которых ему просто стыдно рассказать».
В состоянии горя легко убедить себя, что близкий просто куда-то уехал.
При этом, по ее мнению, защитные механизмы интерфейса должны срабатывать на самых ранних этапах: «Предотвратить трагедию намного проще, чем потом работать с последствиями». Кроме того, исследователь предлагает полностью закрыть доступ к подобным сервисам для детей и подростков.
Третий пункт — судьба данных и сценарий «выхода». Здесь Рёмер указывает на очевидный конфликт интересов: «Разработчикам выгодно, чтобы человек зависел от их продукта. По сути, им нужно добровольно внедрять предохранители, которые лишат их же заработка». Именно поэтому, по мнению эксперта, надзор за подобными сервисами нельзя оставлять на усмотрение самого бизнеса. В Европе этот вопрос уже решается: там планируют регулировать дэдботов на стыке законов о защите данных и медицинских устройств.
Светлана Король добавляет к этому конструктивную идею: встроить в сервис «дневник горевания», который отслеживает сон, аппетит и настроение, и вкладку с контактами доул и психологов, работающих с утратой, — чтобы бот подталкивал человека наружу, а не замыкал на себе.
Есть и другой риск — монетизация интимного. «Я бы не хотела разговаривать с ботом отца, сказать ему, что хочу поехать в круиз, — чтобы на следующий день телефон предложил мне акцию на круизы», — приводит пример Катарина Рёмер. «Но мы живем в капиталистическом обществе, поэтому можно ожидать монетизации даже этого. Хотелось бы, чтобы вопрос использования данных честно обговаривался», — добавляет она.
Права мертвых: кому принадлежит цифровая память
Даже если интерфейс безупречен, остается вопрос, вправе ли мы вообще пересобирать личность покойного. Переписка, фотографии и посты человека не образуют единый объект, который переходит по наследству, объясняет судебный юрист Александр Малютин, автор телеграм-канала «Прочёл в законе».
На каждый тип данных распространяются свои правила. Текст и творческие фотографии умершего — объекты авторского права, и наследники получают исключительное право на них (ст. 1283 ГК РФ). Но снимок одновременно остается изображением гражданина: по ст. 152.1 ГК РФ обнародовать его после смерти можно только с согласия строго определенного круга — супруга, детей, а при их отсутствии родителей. Если связать имя умершего с его фото, добавляется и закон о персональных данных: согласие на их обработку, в соответствии с ч. 7 ст. 9, дают наследники — но это полномочие, а не право собственности.
Самое сложное — переписка. Она не относится ни к собственности, ни к наследству и защищена ст. 23 Конституции. По общему правилу наследник не вправе получить доступ к переписке умершего с третьими лицами: это затрагивает права живых собеседников, которые согласия не давали, и становится нарушением тайны переписки. Иная ситуация, если стороной диалога был сам наследник: своей частью чата он уже владеет в полной мере и может дать согласие на обработку данных — и своих, и умершего.
Итог Малютин формулирует осторожно. Близкий родственник, если он же и наследник, формально может передать разработчику часть данных для бота — но при определенных условиях: согласие близких на использование изображения, согласие наследников на обработку персональных данных, передача исключительных прав на тексты. И даже тогда остаются сложности: переписка может содержать данные третьих лиц, сбор материалов из соцсетей нарушает права платформ, а специальных норм об использовании данных умерших для обучения генеративных моделей в российском праве попросту нет. «Это серая зона, непонятно, к чему это приведет. Работа компании в этой области будет идти на свой страх и риск», — резюмирует юрист.
Близкий родственник формально может передать разработчику часть данных для бота — но при определенных условиях.
К той же дилемме подходят и западные исследователи. Катажина Новачик-Басинская и Томаш Холланек из Кембриджского университета называют эту область «этическим минным полем» и предупреждают о риске «цифрового преследования»: навязчивые сообщения от умершего могут превратиться в насилие над живыми. Их рецепт — те же предохранители: ограничить сервисы взрослыми пользователями, обеспечить прозрачность и продумать путь прощания с ботом и его отключения.
Переписка может содержать данные третьих лиц, сбор материалов из соцсетей нарушает права платформ, а специальных норм об использовании данных умерших для обучения генеративных моделей в российском праве попросту нет.
Вторая смерть: что будет, когда сервис закроется
Дэдбот живет, пока работает сервис. Стартап банкротится, меняется алгоритм или растет цена подписки — и цифровой близкий исчезает снова. Светлана Король приводит реальную аналогию: производитель ботов-компаньонов для людей с особенностями закрыл проект как нерентабельный — и пользователи пережили те же чувства, что при утрате человека. «Был партнер — мы не прожили горе, заменили его ботом, а потом потеряли и бота. И получается уже две утраты, — говорит она. — И что, теперь нам нужен бот для бота?»
Катарина Рёмер добавляет правовое измерение «второй смерти»: если подписка закончилась, а человек психологически не готов двигаться дальше, отключение становится ретравматизацией. Открытым она оставляет и вопрос данных: остаются ли они у человека после окончания подписки или у компании. «Если человек теряет доступ, а данные остаются у компании, — это, по-моему, полный беспредел. С точки зрения этики такого существовать не должно», — говорит она. О том, что компании, по сути, зарабатывают и на мертвых, и на горе живых, отдельно пишут исследователи Schwartz Reisman Institute. Они призывают как можно скорее продумать защиту пользователей подобных сервисов и памяти их умерших близких.
Почему Восток принимает это легче
География спроса не случайна. Самый крупный рынок находится именно в Китае не только из-за дешевизны технологий. Бизнес ботов скорби опирается на давнюю традицию общения с умершими: во многих китайских домах годами держат портрет покойного родственника, а во время праздника Цинмин миллионы людей приходят на могилы предков, чтобы символически с ними поговорить. Двусторонний диалог с аватаром ложится на уже существующую культурную рамку.
По наблюдениям Катарины Рёмер, которая живет в Германии и работает с русскоязычными коллегами, там тема смерти менее табуирована, чем в России. При этом немцы серьезно относятся к защите данных, и в долгосрочной перспективе, считает она, страна будет регулировать дэдботы все строже. Парадокс в другом: именно на индивидуалистическом Западе, где, по словам Рёмер, многие ритуалы и традиции утрачены и «смерть убрана в больницы и хосписы», у людей меньше навыка справляться с горем — и тем сильнее соблазн опереться на технологию.
Исследования показывают: активную продолжающуюся связь с умершим спустя полтора года после потери в Китае оценивали как позитивную, а в США — как негативную. Универсального «правильного» способа горевать не существует.
В Германии тема смерти менее табуирована, чем в России. При этом немцы серьезно относятся к защите данных, и в долгосрочной перспективе страна будет регулировать дэдботы все строже.
ИИ как современная магия
ИИ не отменяет работу горя. Боль утраты — не баг, который можно починить подпиской, а процесс, который человеку придется прожить. Но у технологии есть и реальный терапевтический потенциал: безопасное пространство, где можно выговориться без осуждения, попрощаться, поделиться недосказанным.
Полный запрет тут не сработает, считают Король и Рёмер. «Это неизбежность, — говорит Катарина. — Во все времена люди использовали доступные технологии, чтобы справляться с горем: религию, ритуалы, обряды. ИИ — отчасти современная магия, потому что мы понятия не имеем, как она работает». Ее вывод — не отрицать, а возглавить: сделать так, чтобы проживание горя было максимально бережным и экологичным для всех.
Светлана Король возвращает разговор к поиску внутренних ресурсов. Бот, доула или психолог — лишь временные костыли, а суть проживания горя заключается в том, чтобы снова почувствовать и укрепить собственные ноги. «Мне будет больно и страшно отказываться от этой помощи. Но пока я держусь за нее, я могу запросить профессиональную поддержку у специалистов, чтобы со временем пойти самостоятельно», — объясняет Светлана. Проблема начинается там, где инструмент поддержки превращается в постоянный протез, без которого человек уже не может сделать ни шагу.
Евгения Куйда отключила бота «Роман» пять лет назад, в 2025 году покинула пост гендиректора компании Replika, а в начале 2026 года трансгуманист и футуролог Алексей Турчин рассказал, что создал бот Roman Mazurenko 2.0 на основе открытых данных и языковой модели Claude Opus 4.5. Хотя Турчин не был лично знаком с Мазуренко, удаление бота, по его словам, не могло его не возмутить.
