Сооснователь |catalog| — о суперэго, пути самурая и новых художниках

Надежда — это роскошь.

Нет, конечно, это никого никогда не бодрит. Тот, кто скажет обратное — бахвал. Как выяснилось, не только в нашем деле, но и в любом другом, даже очень сложном и ответственном, все прогнозы рассыпаются в прах. Реальным и неизбежным остается единственный прогноз: все мы умрем. А вот это уже бодрит необычайно и заставляет ценить каждый день, особенно в моем возрасте.

Что касается бизнес-историй — мы все живем в ситуации, которую я называю «экономикой ошибок». Можно безнаказанно издеваться над футурологами, аналитиками, тарологами или астрологами — над всеми, кто занимается хотя бы среднесрочными предсказаниями. Ничего у них не выходит предсказать, ничего-то не сбывается. Человек должен быть готов к тому, что его планам не суждено реализоваться, и не должен искать этому самооправданий. Нужно положиться на Господа и спокойно идти своей дорогой.

По природе своей я склонен к некоему стоицизму, аврелианское «делай, что должно, и будь что будет» для меня давно имеет определяющее значение. Я очень хорошо знаю, что именно я должен делать, и не особенно рассчитываю на помощь окружающих, потому что мне никто и ничего не должен. При этом признаю: у меня часто ничего не получается, а если вдруг что-то и выходит, то далеко не с первого раза. Иногда приходится ждать десять лет и репетировать каждый день.

Вера может быть только одного сорта — вера в Бога. Все остальное на фоне высшей воли кажется никчемным и мелким. Жить и работать (что в моем случае сложно разделяется) можно, только полагая, что есть предопределение и высший суд. Иначе не стоит даже начинать. Всегда стоит это ясно понимать, иначе никуда не уйдешь с вокзала — еще и чемодан украдут.

Нет, я давно существую в этой парадигме. Просто 20 лет применяю ее в конкретной области. Это несложная установка, которая, по моему убеждению, должна быть присуща любому взрослому мыслящему человеку.

Ну да, это поле деятельности больших раскормленных суперэго, ницшеанского сорта талантливых одиночек. Но вот в наших широтах деятельность на этой делянке со скудной почвой и чахлыми урожаями действительно смиряет гордыню. Суперэго очень быстро уменьшается с аршина до унитарных 9 мм. На нашей почве интересно заниматься возделыванием сложных культур, потому что здесь что ни посади — вырастает кривая осина или кормовая брюква. Научиться потреблять и продавать осину и брюкву — это и есть настоящее искусство.

Сейчас поколение меняется каждые десять лет, а может, и чаще. Могу сказать, что те, кто пришел вслед за нами, лучше подготовлены. Мы же были классическими самозванцами.

Азарт — это производная от глупости. Если же под азартом понимать некий тип алчности, то для нас она тоже никогда не играла особой роли. Относиться к нашему занятию как к бизнесу по меньшей мере смешно. Для нас это всегда было дорогим хобби. Для кого-то это марки британских колоний, книги русского авангарда, океанские гонки или скаковые лошади, а для нас — современное искусство. Оно много отнимает и много требует, принося лишь специфический вид угрюмой радости.

Новое поколение лучше подготовлено, у них разумный горизонт планирования. Они готовы делать дело малыми усилиями и довольствоваться невеликими результатами. Их не гложут глобальные амбиции, свойственные нашему поколению наивных самопровозглашенных дураков. Нам казалось, что знакомство с Гагосяном, Херстом, Кренцем, Обристом и Прадой делает тебя равным им в деле, и ты можешь создать здесь нечто, что потом успешно «отвезешь туда». Потом пришлось расплачиваться за псевдоамбиции и неуемное тщеславие сполна. Каждый выученный урок был нами оплачен.

Расплатились временем, потраченным, к огромному сожалению, ни на что, а это, простите за трюизм, самое дорогое, что есть или будет у человека. Новые галеристы прижимистее нас, они редко сильно рискуют. Ощущение денег у них другое: мы по глупости считали их бесконечными, а они знают, что деньги имеют странное свойство кончаться. А новое поколение художников — они такие прямо бизнес-ориентированные, мастера резюме и рацио, непьющие, неазартные, очень продуманные. Это хорошее деловое поколение, с ними легко работать.

А кто в нашем деле и нашем звене, кроме нас, думает о зрителе? У меня когда-то была глупая мысль, что количество зрителей конвертируется в количество покупателей. Не оправдалось. Но мы так разогнались с производством продукта, что пришлось притормаживать. Были годы, когда мы делали по 50 проектов. Сейчас делаем около 30, но они качественно иные. Мы стали внимательнее, ошибки случаются редко. И, да, надо очень сильно думать о зрителе, особенно о молодом, не жалея сил и времени заниматься просвещением и воспитанием вкуса. Надо, прежде всего, научить зрителя правильно смотреть искусство, думать и работать не только глазами, но головой и сердцем. Легко ли это? Нет, конечно. И нам, ровно поэтому, тоже не особо легко, продукт у нас сложный для употребления.

Я чувствую, что я метр и еще 72 сантиметра, которые рано или поздно лягут в двухметровый деревянный ящик. Я с большой иронией отношусь к подобным определениям. Мой опыт написан у меня на шкуре, на мне нет живого места. Все эти шрамы и шишки заработаны в безнадежных историях, когда-то и почему-то казавшихся осуществимыми. Сейчас для меня ничего особо страшного в ремесле нет, потому что для меня любой новый проект — это новая засада, которую невозможно заранее обнаружить. Весь мой опыт направлен только на то, чтобы купировать последствия очередной засады. Это специфический багаж, он не годится для учительства. Все что угодно, только не это.

Мой опыт для них вреден. Он породит иллюзию, что они могут так же. Даже я не смогу повторить большинство наших предыдущих историй — это были контекстуальные победы, возможные только в определенное время и в определенном месте. Звезды так больше не сложатся. Учить людей, что «так можно» — значит направлять их прямо в травматологию, а то и в нейрохирургию.

С 2019 года мы определяем себя как гибридную институцию. Это зафиксировано в наших основных документах. «Триумф» — большой и сложный организм, заточенный на производство современного искусства и выставок, где это искусство в той или иной степени представлено.

Художник или его произведение должны пройти определенный путь: участвовать в выставках, висеть в музеях, жить среди людей, а не стоять лицом к стене на складе. Чтобы это обеспечить, нужно обладать собственными производственными и командно-организационными мощностями, ни от кого не зависящими. Мы поставили себе такую задачу и выполняем ее как можем, с горем пополам. Переносить наш опыт на хрупких девочек из приличных московских семей — значит, вогнать их в депрессию, наш опыт не масштабируем и не переносим.

Мои ощущения не имеют значения. Делаю ли я то, что хочу? Нет, я делаю то, что должен. Но я научил себя считать, что именно этого я и хочу. Это мое главное житейское достижение.

Вопрос хороший, но ответ будет комбинированным. В нашем отечестве галереи всегда, с самого начала, а никак не в последнее время, заменяли собой слой отсутствующих институций. Они делали институциональную работу для своих художников, потому что больше ее делать было некому. Позже появилась инфраструктура: ММОМА, «Гараж», «ГЭС-2». Но мы, как самоорганизованная и саморегулирующаяся сеточка, продолжаем выполнять эти функции: вкладываем в производство, издаем каталоги, архивируем, выпускаем тексты, просвещаем и воспитываем публику.

Что касается коллег — кто-то решается на смену масштаба, а кто-то предпочитает просто «сидеть в лавочке». Это тоже нормальная, вполне сытная и милая жизнь. Но функционал галереи подвержен изменениям. Сегодня художник, в сущности, не нуждается в нас ни как в продавце, ни как в посреднике между собой и покупателем, институцией, публикой, прессой, и кажется, что с каждым годом будет нуждаться все меньше — даже в нашем отечестве, где некоторые процессы идут медленнее, с учетом разных факторов.

Для чего мы нужны художнику? Мы — «балансир». На нас нужно проверять интеллектуальный или технический замах проектов, саму возможность их реализации. Необходимые компетенции у «Триумфа» есть: здесь работают инженеры, планировщики и архитекторы. Мы выполняем функцию продюсерского центра, мы точно должны расширять технологические горизонты художников и позволять им расти от проекта к проекту. Эпоха визионеров и миростроителей уже началась — только это и будет чего-то стоить, только рядом с этим что-то возможно. Однако это обременительно, дорого и ответственно, если стараться делать свое дело хорошо.

Мне стало понятно, что этот процесс вовсе не глобален, а контекстуален, еще в 2010–11 годах, когда мы очень рвались на Art Basel. Глобальность существует только с точки зрения бизнеса мегагалерей и поиска, захвата и эксплуатации новых рынков. Для многомиллиардных вертикально интегрированных компаний, каковыми являются лидеры индустрии, мир действительно един. Но без нас.

Я не хотел бы уходить в апокалиптические прогнозы, хотя и обожаю этот жанр. Глобальный мир, каким мы его знали, не переживет, наверное, конца этого десятилетия. Фундаментальная ложь, лежащая в основе глобалистского проекта, либо должна быть уже сейчас признана таковой, проработана на всех уровнях, но этого не происходит, и не произойдет, а значит, за нее придется жестоко расплатиться. Я ожидаю тотального слома глобалистской модели с ее нормативной верой в прогресс и нормативными же повестками. Все это сломается очень быстро. И хорошо, что нас отцепили от этого процесса заранее. Нас захлестнет волной, но не смоет с палубы, а те, кто держался самонадеянно и нагло, утонут с поросячим визгом на наших глазах. И хорошо. Кто-то выживет, что-то уцелеет, с ними и станем разговаривать, обмениваясь сигналами прожектора в бушующем вокруг шторме.

Они уже возвращаются, как и ожидалось. Большими темами и их разработкой заняты, например, художники русского метамодерна, которым я помогал в меру сил и возможностей, выращивая их на будущее и придавая их усилиям некую дискурсивную направленность.

Долгое время дискурсивные усилия сводились к практикам карго-культа, против которого я всегда восставал. Нам привозили бубенцы и зеркальца в обмен на соболей и территории. Я не готов отдавать территории за зеркальце, которое облезет послезавтра. Я противник слепого и бездумного копирования западных практик и институтов. Пусть меня считают папуасом, но я папуас злой и боевитый — за своих племенных богов я легко бросаюсь в битву. Кстати, культура была и будет полем боя, где выживают сильные и уверенные.

А вот мне это глубоко безразлично. Поверьте, это обречено и утонет вместе с великой армадой глобализма. Что касается постколониальной теории — идеи Эдварда Вали Саида можно оставить как основу, но я не понимаю, почему я должен испытывать комплекс вины и заниматься деколонизацией? Благополучие Европы зиждется на полутысячелетнем ограблении остального мира. Россия вовсе не невинна, но нельзя ставить в один ряд Бельгийское Конго и Чукотку, правда ведь?

Метамодернистами сейчас можно назвать Антона Кузнецова, Марию Сафронову, еще нескольких художников помладше. Я пытался им объяснить, что метамодерн — это прежде всего осцилляции, колебания в русле реки, текущей к высокому горизонту.

Я никогда не был готов топтаться в болоте постмодерна, бесконечно вынимая сапоги из грязи и глядя на собственные зарубки, сделанные на чахлых стволах годы назад. Мне это было неинтересно, хотя и сулило определенные сиюминутные выгоды. Я поддерживал художников, готовых выйти за горизонт: AES+F, Виноградова и Дубосарского, Гутова, Бродского. Не все сложилось из-за внешних событий — сначала 2014 год, потом 2022-й. Но я чувствую, что все самое интересное только начинается.

Придется, как я отметил выше, перенастраивать систему культурных связей с тем, что останется от глобального мира. Прежде всего, как бы сложно это ни казалось, стоит найти средства доставки сигнала и изменить системы наведения, борясь с тем, что останется от всеобъемлющей системы ненависти, выстроенной против нас. В нее, замечу, вложены годы и миллиарды.

Американский рынок — единственный возможный для нас. Но приходить туда надо не с протянутой рукой, а гордо, с ясным месседжем и четкой стратегией. Культурная политика России должна быть концентрированным выражением ее возможностей, а они были, есть и точно будут. Стоит констатировать, что попытки что-то оседлать и куда-то поскакать на государственном уровне были несмелыми, беззубыми и не особо осмысленными. Это должно делаться иными руками и иным способом.

А и не надо идти ни на какую службу. Важная ошибка заключается в игнорировании законов экономики. Я глубоко презираю марксизм, но марксистское определение социально-экономической формации здесь уместно: нельзя жить в одной формации, используя практики других, это плохо закончится. Поэтому действовать методами товарища Жданова в реалиях русского посткапитализма точно не нужно.

Произошел глобальный перенос: надстроечные процессы стали базисными. Культурная индустрия стала флагманской частью индустрии коммуникаций, самой большой в подлунном мире. А коммуникация сейчас — королева производительных сил. Коммуникационные бизнесы стоят сильно дороже производящих.

Мы стали свидетелями коммуникационной революции, которая продолжается уже лет так 15. Кажется, не все в полной мере осознали масштаб этих перемен. То, чем мы занимаемся, стало базисным процессом. Вне зависимости от скромных финансовых результатов. Мы создаем «материнские платы», на которые масс-маркет затем нанизывает все остальное. Мы принадлежим к большой и гордой индустрии, и важно понимать свое место в ней.

Я как-то смогу пережить это определение. Во-первых, по расчету женятся лучше всего. По любви живут недолго, а по расчету — годами, особенно если есть совместное владение важным активом. Это всегда путь к компромиссу. Я верю в сложные договоренности.

А клеймо цинизма мне не страшно вовсе. Цинизм — это всего лишь уровень информированности об основных механизмах человеческой личности и общества как стаи. Если ты знаешь, как устроен человек и как устроена стая и стадо, цинизм становится одной из форм житейского реализма.

Главная роскошь — это вера. Идущая вплотную с ней надежда на что-либо — это тоже неслабая роскошь. Верить сегодня во что-то довольно сложно. Надеяться на что-то, кроме вечной жизни в Царствии Небесном, опрометчиво. Аминь.

А как иначе? Что такое человек без веры? Ничто и никто. Если у человека нет бога, он сам не знает, как собой распорядиться. На что ему надеяться? На медицину? На астрологов? Верить в то, что здесь ничего не кончается, и надеяться на продолжение — это высшая роскошь, работа и дисциплина.

Кто вообще разговаривает с художниками? (Смеется.) Приходится, конечно, хотя я резервирую возможность такого разговора на крайний случай. Я не проповедник и не учитель. Я продюсирую искусство и ограничиваю свое влияние на их жизнь только этим. Мое дело — честно сказать, есть ли у них коммерческая перспектива, хотя и здесь я часто ошибаюсь. Наш опыт подчас никуда не годится: мы продаем то, что никогда не продавалось, и не можем годами реализовать то, что улетало всегда.

Мы как институция синхронизированы с аудиторией, но этот путь описывает сложную траекторию. Иногда мы звучим в унисон, иногда — нет. В этом нет ничего страшного. Нужно гнуть свою линию. Меня в 2010 году спасли книги Пьера Бурдьё с его теорией культурного производства. Я понял: если имеешь дело с символическим капиталом, должен быть готов к очень длинному горизонту монетизации. Бурдьё определяет этот срок в 30–40 лет. Считайте, десять лет мы прошли, осталось еще 30, чтобы увидеть, как потенциальная энергия нашего огромного стока превратится в кинетическую энергию денег. Или нет.

Я всегда добавляю: «или нет», жизнь научила. Но мы создали весь необходимый инструментарий: выставки, большие книги, частоту упоминаний. Наши художники попадали в топ-500 мирового рейтинга, что для современных авторов из России большая редкость. А дальше — как повезет.

Запрос на уровень ремесла уже оформлен или, скажем так, продолжает оформляться. Биться тут придется с серьезными людьми азиатскими, Кореей, Китаем, Японией. Придется соответствовать. Кстати, это шанс для русских живописцев — у нас есть потенциал, есть школа.

Общение с искусством перед его употреблением должно быть офлайн. Какая такая священная встреча? Не стоит играть в сакрализацию рыночных процессов и торговых практик. Ярмарка — от слова Jahrmarkt, годовой рынок. Это всегда отчетно-перевыборное собрание, и никакой сакральной функции здесь нет.

Это реальный срез нашего не самого везучего рынка со всеми его болезнями. Но это честный срез. Ярмарка визуализирует количество и качество того, что есть. Люди всегда будут хотеть «себя показать и на других посмотреть». Это как у Брейгеля: на площади между церковью и гроздью кабаков — торговцы реликвиями, кладбищенские воры, фальшивые калеки, одноглазые шулера, проститутки всех мастей, ряженные ландскнехтами дезертиры, проповедники, великие герцоги со свитой прихлебателей. Настоящий, знаете ли, городской праздник, как же без этого?

Серафима Сажина и Сева Бойцов, которых мы сейчас показываем. Сёма и Evsti Bomse, которых показывали недавно, Миша Никатин и Соня Акимова, чьи музейные выставки сделаем в конце года в рамках двадцатилетия «Триумфа», Яна Серобабина, Юля Вирко, Ваца и еще пара десятков других талантливых «детей», которые вот-вот вырастут и всем покажут через годок-другой.

Настоящее молодое поколение — непьющее, не употребляющее субстанций и ничего не боящееся. Оно бито поменьше нашего и в нем мало унылых. Мой критерий «крутости» — это человек, который мало чего боится. Совсем ничего не бояться — плохо, так долго не живут. Себя надо опасаться и держать в дисциплине.