«Возвращение Синей Бороды»: стоит ли читать нового Пелевина

Историк, философ и писатель конспирологической складки Константин Голгофский открывает технику холотропного дыхания и обнаруживает себя в теле Жиля де Рэ, сподвижника Жанны Д’Арк, чернокнижника и самого знаменитого серийного убийцы Средних веков. Расследуя этот уникальный трансфизический опыт, автор заводит знакомство с офицером ЦРУ, а еще через шаг выясняет, что физик Женя Эпштейн научился перемещать сознание во времени. Технология оказалась в распоряжении британских аристократов-оккультистов, которые отправлялись на кровавую жатву в готические замки и на виллу античного деспота Тиберия. Безудержные эксперименты подорвали пространственно-временной континуум: изначально ни в чем не повинные римский император, французский маршал и советский ученый (ставший американским финансистом-сутенером) вошли в историю зловещими распутниками и садистами.

Пелевин определенно злоупотребляет нашим вниманием: прежде он почти всегда выдерживал между текстами годичную паузу, а тут — не удержался? побоялся, что уйдет инфоповод? Можно только догадываться об устройстве самогонного аппарата автора и содержимом его мензурок и реторт, но, по всей видимости, Пелевин актуализировал старые наработки. Впервые с 2021 года он сочинил историю вне футуристического цикла Transhumanism Inc.; написал то, что очень условно можно назвать реалистической прозой.

Константин Голгофский — прозрачная аллюзия на писателя Дмитрия Галковского, чья персона и идеи переживают в этом сезоне неожиданный всплеск интереса, — появился у Пелевина еще в 2008-м в рассказе «Некромент» («симпатичный рыжебородый хоббит в монгольской рубахе навыпуск») из сборника «П5». Следующее камео — в 2016-м в очерке «Храмлаг» (третья часть романа «Лампа Мафусаила, или Крайняя битва чекистов с масонами»). Ну а полноценным действующим лицом он стал в 2019-м в «Искусстве легких касаний». Голгофский выступает в несколько роберт-лэнгдоновском амплуа: знаток тайных обществ, он путешествует по миру, доказывая, что самые громкие инфоповоды наших дней (тогда — пожар в Соборе Парижской Богоматери, сейчас — медовая ловушка на острове Литл-Сейнт-Джеймс) не то, чем кажутся.

Рассказчик постоянно иронизирует над многословием героя: собственно, центральная часть «Возвращения Синей Бороды» — это пересказ графоманского опуса Голгофского, по возможности лаконичный отчет о его авантюрных похождениях и сжато изложенная философская концепция (среди прочего герой полагает, что отсутствие в России национальной интеллектуальной традиции — это величайшее благо, антидот от бесконечного тупика европейской мысли). Как это часто бывает в последнее время, Пелевин отказывается следовать существующим литературным формам, предлагая взамен их суррогаты — «краткие версии», «дайджесты», «протоколы». При таком подходе откровенно «филлерные» абзацы, по мысли автора, должны выглядеть самоиронично, но читаются как набранный крупным кеглем слоп, единственная задача которого — обеспечить нужный объем.

С переменой декораций к Пелевину вернулись злость и, что еще неприятнее, зависть. В прежние годы другой авторский представитель, баночный писатель Шарабан-Мухлюев измывался над литературным обозревателем Рыбой; у Голгофского сходный психосексуальный конфликт с Мусей Боцман. Там, где другие, может быть, отступили бы, Пелевин настаивает, растравляет, городит еще большую безвкусицу. Новым объектом презрения становятся кинокритики во главе с Антоном Кудельманом — ядовитая стрела, которая больше сообщает о лучнике, чем о жертве. Что до зависти, то, как выясняется, Пелевин никак не может забыть бутафорский унитаз, в котором 20 лет назад в центре Москвы топили книги Владимира Сорокина. Кто должен следить за этой бесконечной партией в падел между современными классиками, решительно непонятно.

«Возвращение...» — безрадостное, ничем не вознаграждающее чтение. У основной части есть два приложения — повесть «Пирамида Авраама» (да, в 2026 году Пелевин готов вышучивать концепцию «пирамиды Маслоу»; о блеющей развязке этого сюжета лучше умолчать) и «Песня о Пингвине» — ответ горьковскому стихотворению в прозе 100 лет спустя. В ней заглавный герой экспрессивно отвергает посулы Сокола, который агитирует Пингвина присоединиться к светлой стороне силы, и разве что здесь мерцает что-то человеческое или подделывающееся под человеческое: «Не мы решаем, где грянет буря, одно мы можем — не делать злого. Мы не изменим устройства мира, но есть дорога к освобожденью. Его природу понять пытаться и устремляться к великой цели, тщету увидев земного тленья — вот мудрость жизни, безумный сокол».

Пока Дональд Трамп флиртует с идеей опубликовать отчеты о контактах с НЛО, в Америке пропадают статусные ученые, а Стивен Спилберг готовит секретный фильм «День разоблачения». Ронан Фэрроу выпускает профайл Сэма Альтмана, в котором топ-менеджмент Open AI предполагает, что на самом деле их компания работает над открытием порталов для встречи с инопланетянами. Мир так долго балансирует на грани Третьей мировой, что анонс уничтожения целой цивилизации никого не пугает, и, словно повинуясь карнавальной логике, сам автор наутро отказывается от своих слов. Да и в России происходит что-то странное: в ответ на ужесточение разного рода запретов снова звучит извечное «доколе?», но теперь от совсем неожиданных спикеров.

Реальность вокруг нас драматически пелевинизируется, и наблюдатель как никогда нуждается в новой Теории Всего или мощном мифе, который объяснит, свяжет и немного утешит. Увы, сегодня писатель может предложить только пустопорожнее зубоскальство и, цитируя «Дар», «массовые казни добрых знакомых»; иными словами, промпт, по которому можно собирать новые тексты еще быстрее. Если бы злополучное изобретение Эпштейна оказалось в наших руках, мы бы отправились в 1999 год — рекомендовать самому популярному автору страны пересмотреть свою финансово-литературную стратегию. Покинув синий фонарь, некогда всемогущий джинн обернулся Почти Безголовым Виком.