Дмитрий Мазуров
В кафедральном соборе Петра и Павла в Москве 12 апреля состоится концерт ансамбля Hauntology в коллаборации с оркестром Prometheus «Бесконечный звук», в котором орган и струнный оркестр соединят эстетику эмбиента и современной академической музыки. В программу войдут сочинения таких признанных современных академических композиторов, как Дэвид Лэнг, Мика Леви, Клаус Ланг, Джей Шварц, а также уже ставшая классикой электронная музыка Autechre, Boards of Canada и Уильяма Басински в авторских переложениях Дмитрия Мазурова.
Появившийся в 2025 году проект Hauntology устроен как многофункциональная культурная платформа: это одновременно и концертная серия, и ансамбль, и образовательная лаборатория, и сообщество музыкантов и художников, которые выпускают аудио- и видеоработы, мерч и зины. В основе проекта — идея хонтологии французского философа Жака Деррида, идея той самой «ностальгии по будущему», которое когда-то, в эпоху модерна, мерцало на горизонте, но так и не наступило.
Отсюда характерная оптика Hauntology: создатели проекта, композитор и куратор Дмитрий Мазуров и клавесинистка и продюсер Катарина Мелик-Овсепян, работают с музыкой как с медиумом памяти, только памяти не о прошлом, а о несбывшемся, и выстраивают вокруг этой концепции целую экосистему, где современная академическая музыка перестает быть замкнутой на самой себе системой и вступает в диалог с электроникой, DIY-эстетикой и чувственностью современного звучания.
Ключевым форматом для Hauntology остается концертная серия: ансамбль исполняет барочную музыку, сочинения современных композиторов и авторские работы Мазурова, а также переложения треков электронных продюсеров — от Aphex Twin до Burial, — превращая их в партитуры для исполнения академическими музыкантами. Программы Hauntology принципиально эклектичны: Бах здесь может соседствовать с техно, а орган — с шумом размагниченной пленки.
Концерт Hauntology в Новой Голландии в Санкт-Петербурге
Давайте начнем с самого начала: откуда вы и как оказались в академической среде?
Я из Новосибирска, и у меня не совсем типичная для академической среды история. Я не занимался музыкой с детства, но помню, как мы с папой слушали Pink Floyd и Jethro Tull на пластинках. Настоящий интерес к музыке пришел с появлением электронных артистов 90-х: The Prodigy, The Chemical Brothers, Aphex Twin, Autechre, FSOL. Примерно в то же время у меня появился домашний компьютер, и возникло такое чувство, что я могу создавать музыку. Не было никаких предпосылок к этому. Я делал первые попытки писать что-то свое в допотопных программах и абсолютно без понимания, как это все устроено. В то время, в конце 90-х, в Новосибирске информации совсем не было. Все, что можно было достать, — это пиратские диски, андеграундные видеоклипы из программы «Дрёма», которые бережно записывались на видеокассеты, и журнал «Птюч».
То есть как автор вы начали с электронной музыки. А как случился переход к академической?
Да, я начал писать свои треки, довольно наивные, в стиле IDM. В 2000 году собрал альбом и отправил демо на московский лейбл. Внезапно мне ответили, мы даже обсуждали релиз, но в итоге из этого ничего не получилось — треки необходимо было пересводить. Важнее тут другое: в тот момент у меня появился запрос на изучение музыкальной теории, мне стала интересна классическая музыка. Это привело к тому, что в 25 лет, уже после института, я поступил в музыкальное училище на теоретическое отделение. В консерваторию я не мог поступать на бюджет из-за первого высшего, но сейчас понимаю, что это было к лучшему. Я переехал в Москву и оказался в гораздо более благодатной среде, которой в Новосибирске просто нет. Ходил на концерты, брал частные уроки, участвовал в лабораториях, познакомился тут со всеми.
При этом как-то в интервью вы говорили, что «корочки мешают писать техно-музыку». Не появился ли тут для вас с приобретением образования внутренний конфликт?
Я и сейчас так думаю. Понимаете, академическое образование в какой-то степени убивает непосредственность, естественность творчества. Муштра и травмированность чувствуются у многих выпускников консерваторий. Когда с академическими музыкантами обсуждаешь современную культуру, электронную музыку, поп-музыку, часто чувствуется разница музыкального менталитета. Проведя ночь на рейве, на утро можно стать другим человеком. Это трансцендентный, языческий опыт. Я начинал с рейвов и сейчас понимаю, что в этом мое преимущество.
Дмитрий Мазуров
У Ани «Умки» Герасимовой было такое определение в отношении себя самой — «филолог-расстрига», потому что она, хоть и окончила Литинститут и даже защитила первую в нашей стране диссертацию по обэриутам, а потом занималась и переводами, и кураторской работой, в частности, подготовила собрание сочинений Александра Введенского «Всё», причислить себя к профессиональным, «настоящим» филологам так и не смогла. Вы себя ощущаете кем-то в том же роде?
Да, хорошее определение. Я не до конца свой в академической среде и уже не свой в электронной тусовке. И, наверное, именно из этой позиции и возник проект Hauntology.
Как он появился?
Случайно. Мне предложили стать куратором одной площадки в Москве. В итоге там не получилось организовать концерт, но меня зацепила сама идея кураторства. Мы сделали первый концерт вместе с Катариной Мелик-Овсепян (пианистка и продюсер Hauntology), с которой у нас очень совпадают вкусы. Потом второй, третий. А потом нас уже начали куда-то звать, например, на фестиваль GAMMA. И возник вопрос: кто мы и как называемся. Была серия концертов под общим названием Hauntology. Решили так и оставить — ансамбль Hauntology.
То есть Hauntology нельзя назвать ансамблем в классическом смысле? Расскажите о философии вашего объединения.
У нас есть постоянный состав музыкантов, которые регулярно играют концерты. Плюс мы приглашаем новых музыкантов, когда они нужны. Мы независимый коллектив, у нас нет институциональной поддержки, и мы играем ту музыку, которая нам интересна, независимо от трендов. Мир современной академической музыки захвачен концептуальностью и сложностью. Сказывается наследие европейского авангарда. Сложность касается не только устройства композиции, но и внешнего вида партитуры, нотного текста. И вот слушаешь такую музыку: да, виртуозно, наворочено, концептуально, но часто безжизненно.
Я тоже когда-то был захвачен этими идеями, но сейчас мне гораздо важнее музыкальность. Есть такая банальная мысль в музыкантской среде о том, что Моцарта играть сложнее, чем Рахманинова, несмотря на кажущуюся простоту. Считаю, что найти правильные три ноты, как в музыке Арво Пярта, гораздо сложнее, чем наворотить тонны диссонансов. И музыкальность, выразительность — это то, что для нас важно в Hauntology.
Московская среда во многом ориентирована на немецкую композиторскую музыку, на пост-лахенмановское наследие (Хельмут Лахенман, р. 1935, немецкий композитор, создатель инструментальной шумовой музыки). Мне же интереснее британская и американская музыка.
Мы играем ту музыку, которая нам интересна, независимо от трендов.
Концерт Hauntology в храме святого Людовика Французского в Москве
Но при этом вы выходите за границы деятельности ансамбля?
Мы делаем мерч, издавали лимитированную серию аудиокассет и даже хонтологические чипсы. Чипсы — как символ массовой культуры, на упаковке была цитата одного из идеологов хонтологии Марка Фишера: «It’s easier to imagine the end of the world, than the end of capitalism». Легче представить конец света, чем конец капитализма. Мы к этому относимся с юмором, и вообще нам важно пространство ноубрау — смешение границ между высокой и низкой культурой. Тираж мерча разошелся, сейчас готовим кое-что новое. Нам важна визуальная презентация. Какое-то время я работал в видеопродакшне и теперь занимаюсь видеоконтентом для Hauntology. В этом году выйдет альбом ансамбля.
Концертная деятельность делится на несколько форматов. Первый — это «сакральные» концерты — в храмах, соборах. Там мы играем музыку возвышенного, созерцательного характера, например, Клауса Ланга или переложения Autechre и Aphex Twin для органа и струнных. Второй формат — это концерты в ДК «Рассвет», там у нас смесь академической и популярной музыки. И третий — клубные концерты, а также выступления на фестивалях Signal или GAMMA, где мы играем техно в акустических аранжировках, люди танцуют, зал колбасится.
Все программы объединяет одна идея — отсутствие жанровых ограничений и свободное сочетание композиторской и популярной музыки.
Вы действительно перекладываете техно для маримбы?
Да, мы делали программы из треков Джеффа Миллса, Лорана Гарнье, Натана Фейка. Маримба — идеальный инструмент для техно-музыки! Сам Миллс это делал с симфоническим оркестром, а нам интересно это делать в камерном составе.
Почему на ваших концертах на сцене стоит манекен?
Мы зовем ее Глейзер, она — участница ансамбля. Мы купили ее на складе в Балашихе и назвали так в честь кинорежиссера Джонатана Глейзера, снявшего фильм «Побудь в моей шкуре», а также клипы для Radiohead, UNKLE и Massive Attack. Глейзер воплощает и футуристический образ, и эффект зловещей долины. И возможно, это отсылка к жидкометаллическому терминатору.
Манекен по имени Глейзер тоже участник ансамбля. Концерт Hauntology в ДК «Рассвет» в Москве
В каком-то смысле Hauntology — это DIY-проект?
Именно, мы все делаем сами. Это проект про любовь к музыке, про чистое меломанство. Хонтология как идея была для нас отправной точкой, но это очень узкая ниша. Burial, Уильям Басински, Boards of Canada — сколько имен, которые можно связать с хонтологией напрямую? Мы давно вышли за эти рамки. Нам важно, чтобы музыка вызывала эмоциональный отклик.
Это проект про любовь к музыке, про чистое меломанство.
Расскажите тогда про концерт 12 апреля. Что это будет и чего ждать зрителю?
Для программы в соборе Петра и Павла очень важно пространство. Чтобы сформировать программу, мы ходили в собор, слушали реверберацию. Программа строится вокруг идеи медленного, бесконечного звука. Этот концерт мы делаем в коллаборации с нашими друзьями — оркестром Prometheus и дирижером Михаилом Калицким. Мы играем The Disintegration Loops Уильяма Басински, Boards of Canada, Autechre в версиях для органа и струнных. Из академической музыки — Дэвида Лэнга и пару моих пьес. Но ключевая вещь — это произведение Music For Orchestra I американского композитора Джея Шварца.
Это почти неизвестный в России композитор, на мой взгляд, абсолютно выдающийся. Его музыка лаконична и внешне проста, это медленно двигающиеся навстречу друг другу глиссандо струнных, которые сталкиваются в точке золотого сечения, создавая мощнейшую кульминацию. Абстрактная геометрия и логика, парадоксальным образом вызывающие сильнейшие переживания. Это то, чего, как мне кажется, часто не хватает академической музыке сегодня.
Дмитрий Мазуров
В каком смысле?
На мой взгляд, современной академической музыке часто не хватает жизненной энергии. В ней нет сексуальности, если угодно. Я не имею в виду ничего эпатажного, скорее здесь речь о витальности. Сексуальность, к слову, — неотъемлемая часть электронной музыки, рок-музыки и вообще поп-культуры. Пример такой страстности в академической музыке — это деятельность Теодора Курентзиса (герой проекта «РБК Визионеры»). Мне хочется оживить академическую среду. Думаю, это бы притянуло больше публики на концерты. Люди бы чувствовали в музыке какое-то биение, дух времени. Музыка может быть сложной, но она должна работать в том числе и с чувственным восприятием, а не только с интеллектом. Наверное, это и есть главная задача, миссия Hauntology.
Можно ли в таком случае сказать, что вы пытаетесь стать мостом между мирами академической и электронной музыки?
Пожалуй. И, возможно, еще между поколениями. Потому что для нас Autechre это уже классика, а для молодежи и для поколения наших родителей зачастую неизвестная территория. И если мы можем эту музыку кому-то открыть, это уже имеет смысл.
