Харизма «русского нежного»: каким получился «Гамлет» с Юрой Борисовым
Новая премьера МХТ обречена на внимание не только театральной публики: в заглавной роли — Юра Борисов. Харизма «русского нежного» безотказно действует с экрана, хоть в голливудском фильме, хоть в рекламе Альфа-банка. Однако Гончаров, выученик петербургского педагога Вениамина Фильштинского (у него же учился худрук МХТ Константин Хабенский), мастера этюдной естественности, не строит спектакль вокруг звезд. Гамлет-джуниор и его очаровательная модная подружка Офелия (Софья Шидловская) азартно играют в микро пинг-понг с Гамлетом-старшим и Гертрудой (Аня Чиповская) сразу, в начале спектакля.
Еще чуть раньше, в затакте первой сцены, зритель видит всю честную компанию, включая Лаэрта (Кузьма Котрелев) и длинноволосого Полония (Николай Романов) в полуоткрытую щель мхатовского занавеса: люди театра свободно болтают друг с другом в микрофонной подзвучке — и эти несколько минут дарят надежду на незастроенный и живой ход действия. Однако дальше этот масштабный «Гамлет» разворачивается как изобилующее метафорическими загадками «высказывание», многозначительность которого поглощает или даже отменяет саму себя.
Важным элементом этого высказывания, посвященного, если обобщать, порочной и самоубийственной природе имперскости, является сценография. Петербургский художник Константин Соловьев построил двухуровневое пространство, работающее на сжатие и растяжение, а во второй части и вовсе обретающее «изнанку», в верхнем слое которой верещагинские просторы, а в нижнем — походная палатка с сидящим внутри воином тьмы, джуниор-Гамлетом. Спектакль начинается в квадрате из расставленных по периметру «ренессансных» кресел, позади — маленький неработающий орган, по двум сторонам планшета сцены — платформы-плиты с колоннами. Эти колонны будут постепенно, но неумолимо укорачиваться, сжимаемые опускаемыми с колосников плитами.
Еще один спецэффект — прямые световые лучи, которыми вспыхивает торжественное «храмовое» пространство. Не зря театр ориентирует зрителя на спектакль Эдварда Гордона Крэга, в 1911 году осуществившего в МХТ знаменитый эксперимент по архитектурному «строительству» сцены, в том числе с помощью света. Но в центре имперской красоты — обычный холодильник, где хранится корона Гамлета-старшего. А все ключевые сцены строятся на тесных пятачках — как совещание с самопровозглашенным королем, где проснувшаяся в Гертруде истеричка жестко затыкает всем рты, смешной Лаэрт отпрашивается снова во французскую эмиграцию, а витальный простак Клавдий (Андрей Максимов) отдает приказ ликвидировать стихийный мемориал у могилы убитого брата.
Монументальность сценографического решения, воплощающая сакральную «римскую» философию, авторитарную и гедонистически порочную, дробится разнородными аттракционами. Вот две фигурки кошечек безмолвно наблюдают за большой войной, а заодно напоминают о триеровском «Антихристе» и спектаклях Андрея Жолдака. Вот огромный посылочный ящик спускается с колосников, а в нем — аутистичный Гамлет озадаченно повторяет «быть или не быть». Вот красавица Гертруда в сверкающем пайетками платье и с фитнес-наколенниками, перехватывающими ногу выше колена, ест, сидя у холодильника. Вот сатанинский рейв — опять Гертруда зажигает. Вот она же поет оперные речитативы про миллион ножей. А вот привязанная за лодыжку Офелия в припадке ломки вызывает дух отца Гамлета (Артем Быстров в этой роли замечателен).
Внезапные метафорические вбросы в спектакль загадочны сами по себе, но при этом за ними стоит некий код. Он таков: поколения гамлетов порождают страдающих синдромом Туретта (расстройство нервной системы, которое проявляется множественными непроизвольными двигательными и голосовыми тиками) новых гамлетов, которые, совершив одно бессмысленное убийство (Гамлет — Борисов из детского баловства тыкает мечом лежащего на полу Полония), неизбежно становятся новыми злодеями. Убив очередного противника, Гамлет бросает короткое, как воинский клич, «Авада кедавра!» и уходит под смех зала. Проклятье Волан-де-Морта из «Гарри Поттера» означает безоговорочный переход на сторону зла.
Сюрреалистический финал спектакля таков: по-буддистки спокойный Гамлет — Борисов сидит в палатке и подает мячики для пинг-понга невидимому партнеру. Его лицо мы видим крупным планом на экране: освещенное красным пламенеющим светом войны, оно прекрасно, как и тренированное тело Юры Борисова, к финалу освободившегося от доспехов из фольги, чтобы в рукопашном бою одолеть Лаэрта. Верхним этажом над палаткой висят экранные пейзажи то ли русской степи, то ли безлюдного апокалипсиса.
В спектакле Андрея Гончарова интуиция и движение по дуге ассоциаций встретились с попыткой наворотить маленьких и больших концептов, которые, хоть и загадочны, но все же лежат в плоскости очевидного. Эта смесь претенциозна, хотя в потенции спектакля есть все же и чарующая сила алогичности, которая, как изнанка, иногда проступает сквозь ненужную попытку «смыслообразования».