Игорь Компаниец — о том, как пришел к трем годам трезвости

Читать в полной версии

В 1990-х журналист Игорь Компаниец был футбольным фанатом, в нулевых и 2010-х — арт-директором клуба «Солянка» и работал в глянце. А еще много путешествовал, пережил клиническую смерть, но главный опыт, которым с недавних пор делится в личном телеграм-канале, — избавление от алкогольной зависимости. К 40 годам Игорь настолько выгорел, что закрылся ото всех, и алкоголизм окончательно изолировал его от общества. Сейчас он, как сам признается, три года трезв, бодр и активен.

Я алкоголик. Был им до 43 лет, остаюсь и сейчас. Просто три года живу трезво. И впервые в жизни трезвость мне нравится.

Я пытался завязать много раз, семь, кажется. Был даже целый сухой год — 2011-й. Самый грустный год в моей жизни. Я работал тогда арт-директором московского клуба «Солянка», и трезвость ощущалась как буллинг самого себя. Самым популярным обращением ко мне стал вопрос: «Ты что такой грустный?» — «Я не грустный, а трезвый». Но это вранье, я был грустным.

С 20 лет я пил системно. Среда помогала: футбольные хулиганы, глянцевая тусовка вокруг журналов ОМ и Glamour, в которых я изобрел формулу быстрого личного творческого успеха: для креативного куража 200 грамм на обед.

Мне казалось, похмелье — это всего лишь вертолеты и головная боль после подъема. Но и их можно было избежать, если поесть что-то жирное. Зверский омлет в 5 утра (для чего, если не для этого, тогда по ночам функционировали «Старлайт» и «Пушкин»?), суп харчо в проверенной точке на Сущевке, ледяная соточка стременной — и нет никакой беды. Настоящее похмелье пришло после 35. И это уже было состояние, которое врагу пожелаешь. А враги были кругом.

Ближе к 40 начались гудежи по пять дней. Особенно полюбилось пьянство в воскресенье и понедельник: все ворочаются и восстанавливаются, а ты продолжаешь. Такую систему организм не выдержал: начались панкреатит и колит, а из зеркала на меня смотрел опухший Копатыч из «Смешариков».

Я стал запойным алкоголиком.

Конечно, пытался с этим справляться. Силой воли, страхом, обещаниями себе. Ложился в диспансер на Каширке, где неделями смотрел на березы и чувствовал себя страдающим героем рассказа «Последний лист» О. Генри. Ставил капельницы, кодировался и, конечно, научился ломать кодировки. Один из самых показательных срывов случился в Шотландии: я решил, что у вискокурни на берегу Лох-Несса сам бог велел выпить — и все закончилось полицией в аэропорту. Вежливой — она не мешала, а помогала мне пробраться в самолет не через иллюминатор, как было запланировано.

Главная проблема пряталась в приобретенной ежедневности. Я долго не считал себя алкоголиком, потому что не пил каждый день, а просто выпивал — пиво, цивильно, в пабах. А пить — это уже с отключками и круглосуточными «врезками» (употреблением крепкого алкоголя).

Однажды я поймал себя на простой мысли: если я без алкоголя больше трех дней, мне конец. Физически. Отказался от подаренной поездки в Сочи, потому что алкошопы там продают с 11 утра, а в Москве — с восьми. В приступах борьбы уезжал в сухие страны — и, конечно, находил, где пить. В Дубае выручали моллы, в них — этажи парковок с винно-водочными магазинами. Закрывался в туалетах торговых центров, выходил счастливый: встречайте самого позитивного шопоголика Эмирата. И шел петь песню продавцам Ralph Lauren, они обязаны были запомнить куплет: «ЦСКА, ЦСКА, наполнен радостью и светом, ЦСКА, ЦСКА, тебе пою я песню эту». А если сердечко прихватит, не беда. Отлежимся и пойдем пить дальше.

Перелом наступил следом за целой серией ударов. Начало 2022 года. Рушится работа. Уходит женщина, с которой мы были вместе много лет. Она сказала: «Ты убиваешь себя и своего добьешься. Но можешь убить и меня». И наконец, звонок: «Игорь Анатольевич, примите наши соболезнования». Умер отец. Смерть вообще к тому моменту стала делом не то чтобы привычным, но неудивительным. В год было по несколько похорон ровесников.

Я проваливаюсь еще глубже. Начинаю пить совсем без берегов — мешаю алкоголь с корвалолом, чтобы мягко, плавающе отключаться. В какой-то момент я просыпаюсь от того, что на мне лежит мой больной кот. И понимаю: он справляет нужду прямо на меня.

Еще примерно полгода я дергался туда-сюда, но это уже было другое пьянство — без намека на радость. Чистая инерция. Омерзение и не депрессия даже, а плотная постоянная апатия. Мне стало все равно, проснусь ли я завтра. Есть ли у меня будущее. Нужен ли я кому-то.

Именно тогда что-то начало постепенно меняться. Работы не было, а времени в одиночестве — с избытком, и мне почему-то понравилась мысль волонтерить. Я уцепился за ребят из этой среды — познакомился с Лешей «Душой», Машей «Кошатницей», десятками таких людей. Я держался за разговоры, в которых не было слов «помнишь, как раньше» и бесконечной ядовитой инвентаризации других, неправильных, людей. Не было подколок и сугубо материальных бесед. Они говорили о помощи, были неожиданно неравнодушны ко мне. И я несколько дней подряд оставался трезвым.

В поисках чего-то душевного стал посещать собрания психологической поддержки. Стал держаться и их. Просто ходил, молчал и успокаивался. Сделал в телеграме чат с несколькими трезвыми людьми, очень старыми знакомыми, которые вставили зубы и вышли из тюрьмы. Чат этот, кстати, жив до сих пор.

Все это напоминало релокацию. Другая жизнь, другой язык, интересное все, другая часть головы включается.

Я впервые увидел, что трезвость может ощущаться как легкость. Еще неделю не пил. Потом месяц. Понял, что главное в начале — не оставаться один на один со своей больной головой, потому что она обманет меня и убедит, что необходимо выпить прямо сейчас. Я несколько успокоился, начал искать решения — и они появлялись одно за другим.

Стратегия № 1: один день

Можно сказать себе: сегодня не буду пить. Мысль «навсегда» раньше давила и была похожа на пожизненный срок. А один день — решение, с которым, как оказалось, несложно жить.

Это звучит как клише из анонимных программ — потому что оттуда и взято. Но работает для меня именно так. Я просыпаюсь и решаю: сегодня не пью. Завтра — посмотрим. Послезавтра? Какая разница.

Стратегия № 2: полчаса в день на трезвость

Каждый день уделяю минимум полчаса своей трезвости. Конечно, я не шепчу про себя фразу «пьянству бой». Делаю разные нормальные дела: это может быть медитация (инструмент для меня фантастической силы), запись мыслей в дневник, разговор с трезвым человеком. Главное — сознательное внимание к тому, что я трезв и зачем мне это нужно.

Потому что зависимость ждет, сидит тихо и терпеливо. Она часть меня, и я ее даже полюбил. Свое же, родное — которое сразу, когда я расслабляюсь, напомнит, что мы с ней устроили тут, как расплескались здесь и каким может быть приятным первый глоток ледяной в классном баре с единственной в Москве нормальной музыкой. И если я к этому моменту готов, то отвечу: «Помню. И то, чем это закончилось, тоже помню». Вот такой ежедневный волевой ход — иначе однажды зависимость меня уговорит.

Стратегия № 3: без спиртного рядом

Поначалу я убрал алкоголь из своей жизни физически. Дом пустой. Даже бутылки вина для гостей нет. Потому что выпьют гости или не выпьют — мне все равно, а вот я выпью обязательно.

Я избегал мест, где алкоголь — мой центр событий. Бары, клубы, даже зоопарк на Пресне, где ближе к Грузинской улице есть такие уютные лавочки. Это звучит как изоляция. Но это выбор. Я могу прийти на встречу с друзьями, где пьют. Но если встреча строится вокруг выпивки, я туда просто не пойду. Потому что моя задача — сохранить трезвость. Бесполезно проверять себя на прочность там, где нет смысла это делать, учитывая, что я алкоголик.

Стратегия № 4: помощь другим

Я взял животных с улицы. По мере сил и гордыни помогал и помогаю другим алкоголикам, которые пытаются бросить. И заметил простую вещь: когда внимание выходит за пределы себя — становится легче.

Когда мир крутится вокруг меня, я схожу с ума от радости и тревог, часто, кстати, одновременно. Когда я часть чего-то большего — успокаиваюсь. Миллион раз читал, что базовая человеческая потребность — быть полезным. Социальным. Это шаблонно, но это так. А алкоголизм рано или поздно — это точно одиночество.

Стратегия № 5: честность

Я говорю людям, что «алкоголик, но не пью». Это снимает вопросы, убирает давление, которое иногда поступает. Хотя мне повезло, что сейчас, по крайней мере, в моей Москве быть трезвым давно не значит быть мутным. Хочешь пей, хочешь не пей — такое отношение.

Когда признаешь проблему вслух, она перестает иметь над тобой полную власть. Она становится фактом, а с фактами можно работать.

Сейчас я думаю о нынешней трезвости так: это лучшее, что со мной случилось во взрослой жизни. И это простая, но странная работа над собой, возможно, чуть глубже психологии. Потому что это касается вещей, которые ускользают от точных формулировок. Но я попробую объяснить. Здесь работает то, чему в науке доказательств пока нет, и то, что Юнг называл нуминозностью: переживаниями глубокого (и обязательно коллективного) бессознательного. То, что раньше наедине с собой казалось грузом, с людьми стало постепенно ощущаться как опыт.

Сейчас я чувствую: за пределами моего мира — огромная жизнь, масса другого опыта и множество добрых людей. Мне стало интересно чувствовать это. Вернулась любознательность. Когда я смотрю на закат, еду на байке, слушаю классику (вот уж не ждал от себя), то чувствую нечто бесконечно значимое вокруг.

Моя задача сейчас — сохранить это состояние. Баланс простой: учиться метко, под себя «нового», чередовать усилие и покой — то есть отдыхать без перегрузки, а это непросто.

Что дальше — я не знаю. Я все еще алкоголик. Но не пью и практически счастлив. И я бы мечтал оставаться трезвым всегда. Если вы читаете это и думаете: «Это про меня!» — значит, про вас. И да, можно по-другому. Это страшно, и это просто. Но просто будет не сразу.